Димена
Не целуй в нос спящего дракона.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Они дали кротенку имя Комфри — Окопник — по названию того растения, которое росло на лесной опушке неподалеку от норы и, по словам Келью, позволило Ребекке дождаться возвращения Меккинса из его похода к Камню.
Кто бы мог подумать, что этакая крошка может доставить столько хлопот, — все три крота целыми днями только и делали, что тряслись над ним, и относительно успокоились лишь тогда, когда он стал уверенно сосать грудь Ребекки и издавать звуки, подобающие растущему, а не умирающему кроту.
Ребекка заботилась о кротенке и была с ним очень ласкова, однако Меккинс видел, что свет, некогда озарявший ее душу, померк и на смену ему пришли безысходная печаль и потеря веры в жизнь, которой она прежде так восторгалась.
Наступил ноябрь. Меккинс уже не мог оставаться в норе Келью, у него были неотложные дела в Болотном Краю, помимо прочего (вслух об этом он не говорил) он хотел узнать, разыскивают ли Ребекку подручные Мандрейка, и если да, то где и как.
— Не беспокойся, Меккинс, — заверила его при прощании Келью, — я за ней присмотрю. С Комфри теперь все в порядке — разве что слабоват он пока немного... Но и у чахлых растений есть цветочки, верно? Ребекка со временем придет в себя, вот увидишь.
Меккинса очень поразила та перемена, которая произошла с Келью с той поры, как в ее норе появились сначала Ребекка, затем Комфри. Их присутствие словно вдохнуло в старую кротиху новую жизнь — теперь она уже была не испуганной и замкнутой, а энергичной, деятельной и собранной. «Чего только на свете не бывает...» — думалось Меккинсу, когда он покидал нору Келью, и от этой мысли у него почему-то становилось теплее на сердце.

Когда Меккинс вернулся в Болотный Край и услышал о событиях, происходящих в системе, он подумал о том, как права была Роза, когда предупреждала его о приближении черных дней. Эти дни уже наступили. Ужас и страх владели Данктоном: боевики, которые по большей части являлись выходцами из Вестсайда, стали настолько серьезной силой, что окончательно потеряли всякое чувство меры.
Уже не раз и не два они совершали нападения на истсайдцев и жителей Болотного Края; было отмечено несколько случаев захватов туннелей бандами боевиков и даже одно убийство, происшедшее не где-нибудь, а в Бэрроу-Вэйле, единственном месте во всей системе, где кроты, находящиеся на нейтральной территории, могли, казалось бы, чувствовать себя в безопасности.
Корнем всех проблем были изменения, происшедшие с Мандрейком, начавшиеся, как поговаривали в системе, после той ночи, когда он и Рун расправились с выводком Ребекки. В первые дни владычества Мандрейка правом убивать других кротов обладал только он. Он жестко контролировал всех своих подручных, которые набирались им самим и подчинялись только ему. Однако постепенно и незаметно доступ к верховной власти получил и Рун. Выступая в роли своеобразного буфера между боевиками и Мандрейком, с течением времени он сумел сделаться необходимым для обеих сторон. Скажем, такой крот, как Буррхед, предпочитал иметь дело именно с Руном, а не Мандрейком, который стал еще более непредсказуем, чем раньше. В присутствии Мандрейка Буррхед чувствовал себя последним идиотом, с Руном же находить общий язык было куда проще.
Ко Дню Летнего Солнцестояния, последовавшему вслед за рождением Брекена, Рун уже пользовался полным доверием всех боевиков, многие из которых получили свои места благодаря его протекции или попали на них обманным путем, в обход Мандрейка. Порой о некоторых боевиках начинали ходить такие слухи, что Мандрейк поневоле терял к ним доверие. На одном из собраний старейшин два подобных боевика, чья репутация была основательно подмочена искусными наветами Руна, попали под лапу Мандрейку, который, не раздумывая, растерзал их в клочья в назидание всем остальным. Он проделал это так свирепо и жестоко, что Рун не смог сдержать улыбки — смерть всегда вызывала у него сладостное нездоровое возбуждение.
После гибели Халвера или, вернее, после того, как Мандрейка так потрясли голос и слова Брекена, которые показались ему принадлежащими самому Камню, он стал терять вкус к власти, некогда завоеванной им. Никто из кротов не сомневался в том, что вся полнота власти принадлежит именно ему, однако он все чаще передоверял управление системой Руну, а свое всевластие подтверждал разве что редкими вспышками беспричинной жестокости.
Большинство данктонских кротов, включая и самого Мандрейка, полагало, что Ребекка погибла от когтей той же совы, которая сожрала кротят, вынесенных ею на поверхность. Слышать об этом Мандрейку было бесконечно тяжело, поскольку его супругу Сару постигла такая же участь, причем сова унесла ее примерно в то же самое время. Внезапная потеря супруги и дочери, видимо, и стала той внешней причиной, которая через какое-то время привела его к безумной, безудержной жестокости. Он мог внезапно появиться в Бэрроу-Вэйле, чтобы затем торчать там часами, предаваясь мрачным думам, при этом все прочие кроты, находившиеся поблизости, пытались незаметно улизнуть кто куда, лишь бы подальше. Порою же кроты слышали, как он бросается на стены своих туннелей, рыча и бранясь на языке Шибода, каждое слово которого звучало для данктонского уха проклятием и безумием.
Его очень раздражали слухи о Кроте Камня, которые продолжали ходить по системе. История с Ребеккой связалась с образом Крота Камня, который якобы являлся отцом кротят: «Да, да... Вы этого не знали? Кротята, которых убил Мандрейк, были детьми Крота Камня!»
Кротов, которые сомневались в истинности этой истории, было совсем немного, поскольку звучала она так складно и убедительно, что ей трудно было не верить.
Слухи о смерти Ребекки были намного разноречивее. Сам Мандрейк считал ее мертвой, в то время как другие кроты, а среди них и Рун, не были в этом так уверены. Находились и такие, кто считал, будто Ребекка покинула систему вместе с одним из своих детенышей, выжившим в том ночном побоище. Рано или поздно этот потомок Крота Камня должен был вернуться в систему, с тем чтобы отомстить убийцам своих братьев. Впрочем, слух этот следовало отнести к категории курьезов — уж слишком он был неправдоподобен. «От Ребекки можно всего ожидать!» — восклицали эти безумцы, не ведая о том, что той Ребекки, которую они знали прежде, на свете больше не существовало — ни живой ни мертвой.
Меккинс во время своих визитов в Бэрроу-Вэйл собирал все эти истории, Болотный Край находился на отшибе, и туда подобные слухи не доходили. С крота, который так отважно проводил Ребекку до Болотного Края, он взял слово, что тот будет молчать, — это было и в его собственных интересах.
Слух о местонахождении Ребекки по-видимому пришел в Бэрроу-Вэйл из Болотного Края, где ее и Комфри могли заметить местные жители. Безопасности ради ей следовало бы вообще покинуть пределы системы, считал Меккинс. Он нисколько не сомневался в том, что данктонские обитатели расправились бы с Ребеккой и Комфри, попадись те им на глаза. Именно поэтому он и решил предпринять рискованное путешествие на пастбище, разыскать Розу и испросить ее совета и помощи. В любом случае он хотел привести целительницу к норе Келью, с тем чтобы она взглянула на Ребекку и — если только это было возможно — вернула ей прежнюю любовь к жизни.

Слухи о Кроте Камня подкреплялись тем, что данктонские жители изредка видели Брекена, который к этому времени освоил всю Древнюю Систему, кроме центральной ее части, проникнуть в которую ему до сих пор не удавалось, и осмелел настолько, что порой не прочь был и рискнуть.
Брекен являлся на склоны в основном для того, чтобы повидаться с Ру и с ее растущим потомством. Кротят звали: Виолета — Фиалка, Колтсфут — Мать-и-Мачеха, Бич — Бук и Пип — Зернышко.
Брекен пытался пройти через Грот Корней еще несколько раз, но в конце концов временно оставил эти попытки, после того как оказался там в ветреный день и едва не угодил в глубокую трещину, разверзшуюся буквально у него под ногами, и с трудом смог найти дорогу назад, в то время как корни скрипели и раскачивались все неистовее, норовя обвиться вокруг его тела и пленить его навеки. Он не отказался от попыток продолжить исследования, но решил отложить их до лучших времен, сам же взялся за рытье собственных туннелей.
Он решил устроить свою нору на лесной опушке, подходившей к поляне Камня, неподалеку от того места, где умер Кеан. Этот выбор был связан, главным образом, с тем, что здесь проходил второй туннель, ведущий от кольцевого коридора, окаймляющего лабиринт и Грот Эха. Туннель этот был довольно-таки замысловат, то и дело выписывал загогулины и к западу от Камня постепенно сходил на нет. Брекен вырыл хитроумную систему ходов, которая соединялась с исходным туннелем и могла запутать кого угодно. Теперь его нора оказалась связанной с Древней Системой (о чем он всегда так мечтал), но найти тайный ход из норы в туннель было очень непросто.
Данктонский Лес готовился к приходу зимы. Ветры, дувшие с пастбищ, становились все злее и холоднее, с деревьев облетели остатки листвы, лишь кое-где на буках и дубах виднелись сухие мертвые листочки — последнее напоминание о давно прошедшем лете. Зелеными оставались только плющ, вившийся по стволам некоторых старых деревьев, и омела, разросшаяся на одном из дубов нижнего Вестсайда и на двух бэрроу-вэйльских остролистах, чьи плотные блестящие листики и красные ягоды были единственными яркими пятнами во всем сером, безрадостном лесу.
Лес пустел. Улетело большинство птиц; серые белки, носившиеся весной и летом по всему лесу, стали забираться в свои дупла, где они впадали в зимнюю спячку, длившуюся до самого начала весны.
Колония летучих мышей из нижней части леса, жившая в выгнившем изнутри стволе мертвого вяза, прекратила свое ежевечернее кружение и забилась в самые дальние уголки дупла, чтобы выйти оттуда только с наступлением тепла. Такие насекомые, как осы и божьи коровки, попрятались в щели, выискивая места, где можно втиснуться под древесную кору, отслоившуюся от ствола. Ленивые и сонные ежи тоже стали готовиться к зимовке, забираясь под листья и коряги, откуда виднелись их слегка подрагивающие острые мордочки.
Ноябрь сменился декабрем, и кроты отступили в нижние туннели своих систем, заделав часть входов, из которых особенно тянуло стужей. Это было самое мрачное, темное и безрадостное время. Кроты или часами лежали, свернувшись, или бродили по холодным, туннелям в надежде отыскать что-нибудь съестное. Единственными звуками, проникавшими к ним в норы,] были завывания ледяного ветра, треск и стук падающих ветвей и хлопанье крыльев сорок, на черном оперении которых отсвечивало серое хмурое небо.

И все-таки, сколь бы тягостной ни была атмосфера, царившая в это время в системе, в конце третьей недели декабря ее охватило возбуждение, связанное с приближением Самой Долгой Ночи. Даже в самый темный и мрачный час до нас долетает неяркий свет далекой звезды, слабый свет надежды, мерцание которого способно утешить любую сердечную боль и скорбь.
Самая Долгая Ночь! Время, когда молодые глупеют на глазах, предаваясь безудержным мечтам, а взрослые молодеют, вспоминая о далеком прошлом. В это время крот на минуту забывает о тех морозных месяцах, которые ему еще предстоит пережить, ибо знает, что после Самой Долгой Ночи — пусть это будет происходить почти незаметно — день начнет прибывать. Самая Долгая Ночь! Время, когда тьма и свет пребывают в равновесии, заставляя нас вновь и вновь поражаться таинству жизни.
В эту пору вспоминаются древние сказания и поются старинные песни, в которых говорится о появлении Бэллагана, об обретении первого Камня, о том, как он был расколот на семь сотен частей, о Вервейн Западного Камня, супруге Бэллагана, об их борьбе с тьмою во время первой Самой Долгой Ночи, об их сыновьях и дочерях и обретении новой системы, о том, как Бэллаган нашел первую, а Вервейн — вторую Книгу. И все-таки самой излюбленной кротовьей легендой, которую кроты рассказывали друг другу именно Самой Долгой Ночью, была история о том, как Линден, последний сын Бэллагана и Вервейн, отправился вместе с Книгами в Аффингтон, где научился читать их и за время Самой Долгой Ночи превратился в Белого Крота, через которого кроты обрели великую целительную силу любви и безмолвия Камня.
В память о Линдене кроты всех систем отправлялись Самой Долгой Ночью к Камню (или к предмету, олицетворявшему его). Зимний Ход невозможно было забыть, ибо в этот вечер улыбки, смех, забавы и проказы сочетались с молитвами, молчанием и торжественным ритуалом, после чего участники церемонии возвращались в свои норы и устраивали там веселый пир, и где помимо прочих рассказывалась и эта любимая всеми легенда. Затем кроты отходили ко сну и просыпались уже утром, воочию убеждаясь в том, что пережили еще одну Самую Долгую Ночь, а значит, в мир вновь должна прийти весна.
С приближением очередной Самой Долгой Ночи многие данктонские кроты, собиравшиеся побывать этой ночью возле Камня, передумали, вспомнив о прозвучавших год назад угрозах Мандрейка. Страхи стали еще больше, мораль упала еще ниже, и это в такое-то время, когда кроты естественным образом вспоминают о Камне и о необходимости возношения молитв о даровании его помощи и заступничества. Многие из кротов решили побывать на вершине холма тайно, хотя всячески отрицали это вслух (за редким исключением). Когда началась третья неделя декабря, система ожила — кроты принялись наводить порядок в своих норах и готовиться к приближающемуся празднику Самой Долгой Ночи, радостно посмеиваясь в его предвкушении.
Впрочем, находятся и такие кроты — и они будут всегда, — у которых шумные празднества и подготовка к ним не вызывают никакого энтузиазма. К их числу принадлежал и Брекен. Конечно же, он мог бы провести какое-то время в норе Ру (пусти она его к себе), но ему хотелось чего-то иного, чего — он не знал и сам. В то время как подавляющее большинство кротов системы пребывало в состоянии радостного ожидания, он, напротив, испытывал горестные чувства.
Порой он выходил на лесную опушку и смотрел на раскинувшиеся внизу пастбища, вспоминая импульс, возникший у него в тот момент, когда он впервые оказался возле Камня, — оставить систему и отправиться в направлении Аффингтона, пусть он не имел ни малейшего понятия о том, на каком расстоянии тот находится. В другие дни он молча сидел в тени Камня, думая о том, уж не зря ли тому приписывают чудесную силу, и едва ли не требовал от него чудесных проявлений его незримой власти. Иногда ему вспоминался Грот Корней; он снова и снова изумлялся тому странному обстоятельству, что ему так и не удалось пройти его насквозь. Обстоятельство это не позволяло ему отправиться в Аффингтон — как он мог покинуть систему, не исследовав ее центральной части?
— Что мне делать в чужеземных краях, — повторял он самому себе, глядя на уходящие вдаль пастбища, — если я и здесь ни на что не способен...
Ему было одиноко. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь так же, как он некогда говорил с Халвером; он хотел познакомиться с таким кротом, который действительно мог бы научить его чему-то стоящему. Он искал знания, но не знал, где его можно обрести. Самая Долгая Ночь, в которую сердца всех кротов наполняются радостью, лишний раз напоминала ему о том, что он одинаково далек и от Камня, и от центра Древней Системы, и от всех прочих кротов.

— Ребекка! Послушай меня, Ребекка! У меня для тебя сюрприз, моя девочка!
Это был Меккинс, которого переполняла необычайная веселость. Он привел в нору Келью Розу.
Едва взглянув на Ребекку, Роза произнесла:
— Милочка моя, какая ты у нас худенькая и слабенькая! Нет, нет, так не пойдет!
Она сказала это добрым, но твердым тоном, присев нос к носу с Ребеккой и принявшись разглядывать ее с обстоятельностью матери, рассматривающей своего детеныша.
— Мне очень жаль, Роза, — прошептала Ребекка в ответ.— Очень-очень жаль...
Роза смотрела на нее с такой неподдельной любовью, что Ребекка вдруг заплакала, — так горько она не плакала еще никогда в жизни. Маленький Комфри хотел было захныкать, но Келью тут же взяла его к себе, и в следующее мгновение они с Меккинсом скрылись в темноте туннеля, оставив Розу и Ребекку одних. Теперь Ребекка могла наплакаться вволю.
Роза была достаточно умна для того, чтобы не стараться отвлечь Ребекку от ее горя. Она уже поняла, что Ребекка лишилась прежнего духа, возродить который не смог бы ни один целитель. Единственное, что Роза могла попытаться сделать, это направить ее по правильному пути и предоставить все остальное на волю Камня.
Наблюдая, как Ребекка играет с Комфри, Роза с удовольствием отметила, что детеныш не безразличен Ребекке, а потому положение нельзя считать таким уж безнадежным. Лаская малыша, Ребекка говорила ему нежные слова, но что стояло за ними — непроизвольная привязанность, надежда, вера, любовь к жизни? Всем этим Ребекка прежде обладала в избытке — прежде, но не сейчас — Роза ничуть не обманывалась на этот счет.
Она видела, что детеныш развивается совершенно нормально, но для того чтобы унаследовать хотя бы часть качеств, когда-то присущих Ребекке, должно же было сохраниться хоть что-то?! Его мало было кормить и вылизывать.
— Как нам быть? — восклицал Меккинс. — После того как она пережила этот кошмар — смерть всех своих детей, — мир стал для нее иным. Для того чтобы сделаться такой же, как прежде, ей нужно было бы родиться заново.
— Меккинс, хороший ты мой, я не знаю кротов с более добрым сердцем, чем у тебя. Мне кажется, дело не в том, что ей нечем жить... Видишь ли, она пережила встречу с подлинным злом, она видела его своими собственными глазами, чувствовала собственным рыльцем, она испытывала неимоверную боль от того, что его черные когти рвали ей нутро. Они терзают ее и поныне. Обычного крота подобные переживания убили бы на месте, она же, как видишь, жива, более того, ее привязанность к Комфри говорит о том, что мы имеем дело с необычной кротихой, отмеченной особой благодатью. Единственное, что может исцелить ее по-настоящему, — сила Камня, хотя — надеюсь, ты понимаешь это, — она уже никогда не станет той кротихой, какой была прежде. Зло, запавшее в кротовью душу, может изгнать оттуда только свет Камня. Только после этого она сможет прийти в себя.
— Но как это сделать? — спросил Меккинс.
— Обычные кроты, подобные мне или тебе, не знают, как и когда является свет Камня. Его явления обычно остаются скрытыми от нас. Я могу предложить только одно. Приближается Самая Долгая Ночь, и мне кажется, Ребекке следует совершить восхождение к Камню. Кто знает, что произойдет, когда Ребекка окажется рядом с ним, — возможно, она вновь воспрянет духом...
— Но как быть с Комфри? И еще — разве можно отпустить ее туда одну?
— Ты сам отведешь ее, Меккинс, Келью же займется в это время Комфри — думаю, она об этом только и мечтает. Кротыш уже достаточно вырос — она сможет управиться с ним без посторонней помощи.
Эта идея, казавшаяся замечательной как Розе, так и Меккинсу, почему-то не понравились Ребекке. Вернее, она ее не заинтересовала. Ребекка отрицательно покачала головой и заявила, что она ни за что на свете не оставит Комфри. Еще она сказала, что путь к вершине слишком далек и Меккинс уже и так сделал все, что было в его силах, для того чтобы помочь ей. Она считала, что затея эта лишена всякого смысла. И наконец, озлившись не на шутку, она сказала, что Камень — не более чем мистическая фантазия выживших из ума старых кротов. Иными словами, терпению Ребекки пришел конец.
Так и не убедив Ребекку, Роза, которая хотела поспеть в свои туннели до прихода Самой Долгой Ночи, отправилась на луга. Меккинс вызвался проводить ее. Когда Роза прощалась с ним на лесной опушке, по которой проходила западная граница Болотного Края, она сказала напоследок:
— Меккинс, попробуй поговорить с ней еще раз. То, что она так противится этому, лишний раз убеждает меня в правильности нашей идеи. Если она не согласится, затащи ее туда силой!
смех, который,
Последние слова вызвали у них впрочем, был совсем не веселым.
— Я сделаю все, что в моих силах, — пообещал Меккинс.
— Я в этом не сомневаюсь, мой хороший, — кивнула Роза. — Более того, я знала это всегда. Придет день, когда все кроты будут с благодарностью вспоминать о тебе, вдохновляясь твоей преданностью и добротой.
— Вспоминать обо мне? Роза, да не лишилась ли ты разума? — усмехнулся Меккинс и тут же серьезно добавил: — Береги себя на своих лугах... Желаю хорошо отметить Самую Долгую Ночь...
— И я тебе желаю того же, — отозвалась Роза, ласково коснувшись его рыльцем. — Всего самого лучшего, мой хороший.
Обменявшись нежными улыбками, они расстались. До наступления Самой Долгой Ночи оставалось всего несколько часов.

@темы: книги, Летнее солнцестояние