17:44 

Летнее солнцестояние. Глава 20

Димена
Не целуй в нос спящего дракона.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Холодный ветер бушевал над лесом. Из-за корня, находившегося рядом со входом в туннели Ребекки, выглянула мордочка неведомого смельчака. Это был тот самый боевик, который отказался пропустить Меккинса в нору Ребекки, но обещал при случае передать ей его слова; потрясенный до глубины души тем, что случилось накануне, он вернулся сюда под покровом ночи с мыслью о том, что он сможет хоть как-то помочь Ребекке, хотя истинной причиной его возвращения было отнюдь не желание помочь, а ощущение немыслимой тяжести, которое не оставляло его ни на мгновение, — ведь он тоже косвенно участвовал в гнусном преступлении.
По тихим пустынным туннелям он пробрался к ее норе, решив про себя, что при малейшей опасности тут же оставит свою безумную затею и ретируется. Это был немолодой, видавший виды крот, драчливый уроженец Вестсайда, однако то, что открылось его взору в норе Ребекки, повергло его в такой трепет и ужас, каких ему еще никогда не доводилось испытывать.
Ребекка распласталась трупом у дальней стены. Тельца пяти ее детенышей валялись в разных концах норы, они походили на опавшие листья, слетевшие на жухлую траву, ко торой был устлан пол. С замиранием сердца он прошел между ними и оказался рядом с Ребеккой. Она еле слышно постанывала, и это значило, что она была жива.
Имело ли смысл передавать ей те слова? Крот задумался. «И какое мне до всего этого дело? Видит Камень, если меня здесь застукают — пощады не жди... Эх, и понесла же меня нелегкая...»
Наконец он собрался с духом и, положив лапу на плечо Ребекке, хрипло буркнул:
— А ну-ка вставай, слышишь? Тебе нужно отсюда уйти... Давай-давай, поднимайся...
Ребекка вздрогнула и громко зарыдала. Тогда боевик ощутимо пнул ее в бок:
— Я обижать тебя не собираюсь, но, если они найдут меня в твоей норе, конец придет нам обоим, поняла? Так что лучше помалкивай...
Ребекка сразу замолкла и с ужасом посмотрела на неизвестного. Тот продолжил уже совсем другим тоном:
— Я знаю крота, который готов тебе помочь. Его зовут Меккинсом. Он хотел свидеться с тобой еще до того... как произошла эта жуткая история...
Ребекка никак не реагировала на его слова.
— Послушай меня, милочка, — обратился он к ней неожиданно ласково, — тебе нельзя здесь оставаться. Пойдем со мной...
Он заставил Ребекку подняться на ноги, говоря без умолку и тщетно стараясь загородить собой разбросанные по полу трупики ее малышей, вытолкнул в туннель и вывел на свежий воздух. Однако стоило Ребекке оказаться в ночном лесу, как ее стала бить крупная дрожь, она вновь зарыдала в голос и, заикаясь, произнесла:
— Я н-не м-м-мог-гу их ос-с-ставить...
Все это уже начинало действовать кроту на нервы, он боялся, что плач Ребекки может привлечь к себе внимание Руна, любившего рыскать по ночам. На ее плач могли слететься и совы. Но как ни пытался боевик урезонить ее, Ребекка наотрез отказывалась уходить от норы. В конце концов он не выдержал и грубо рявкнул:
— Ладно! Как знаешь... Я пошел...
Однако далеко он не ушел. Его не пустило сердце. Он спрятался за тем же корнем, за которым таился и вначале, и стал терпеливо ждать, надеясь на то, что к Ребекке вернется разум. Так он стал свидетелем древнего ритуала несчастной, потерявшей своих детей матери, инстинктивно исполненного Ребеккой.
Она вернулась в свою нору и вышла на поверхность только тогда, когда он, устав ожидать, уже хотел предоставить ее собственной судьбе. Она несла в зубах одного из своих малышек, держа его за загривок. Оставив его возле входа в нору, она вернулась в туннель и вынесла по очереди остальных детенышей, заботливо раскладывая трупики так, чтобы их овевал ветерок и могли расклевать совы.
После этого она припала к земле и стала шептать слова, исполненные любви и скорби, петь древние песни прощания, слова и мелодии которых не нужно заучивать, ибо они слагаются в глубинах любого кротовьего сердца.
Она явно поджидала сов. Едва он понял это, бросился к ней со словами:
— Идем, Ребекка, идем, дорогая... Что поделаешь... Ты исполнила свой долг...
Она не хотела ничего слушать, и тогда, рассердившись, он прорычал:
— Если не пойдешь подобру-поздорову, потащу тебя силой. Я стараюсь только ради Меккинса, поняла? В последний раз спрашиваю — пойдешь ты или нет?
Эти слова, сопровождаемые тычками, возымели действие. Ребекка покорно побрела вслед за боевиком, сотрясаясь от рыданий и то и дело оборачиваясь на своих скрюченных малюток, лежавших в ряд на холодной земле объятого ночною мглой леса.
Документы ничего не говорят нам о том, как этому безымянному кроту удалось довести Ребекку до самого Болотного Края, где помимо прочего он должен был защищать ее от местных жителей до того самого момента, пока не разыскал Меккинса. Именно такими кротами, имена которых по большей части нам неизвестны, и свершаются те дела, благодаря которым на свете существуют истина и любовь. Запомним же этого боевика, пусть нам и неведомо его имя.
Стоило Меккинсу взглянуть на несчастную Ребекку, как он обо всем догадался и одновременно понял, что ему следует с ней делать.
Всяческими правдами и неправдами ему удалось довести ее до восточной окраины Болотного Края, где почва была сырой, а растительность буйной; здесь не было ни души, ибо гиблые эти места пользовались у кротов дурной славой.
— Куда вы меня ведете? — спрашивала она раз за разом.
— Туда, где тебя не смогут разыскать ни Рун ни Мандрейк и где ты сможешь спокойно прийти в себя.
— Но я не хочу оставаться одна! — взмолилась Ребекка.
— Ты и не будешь одна, — утешил ее Меккинс. — Там живет кротиха, изведавшая в этой жизни немало горя. Кто-кто, а уж она-то сумеет помочь тебе.
Ребекке вдруг стало страшно, и она отказалась продолжать путь.
— Послушай, моя хорошая, — взмолился Меккинс, чрезвычайно опечаленный сменой ее настроения, — вести тебя мне больше некуда. Мандрейк и Рун обязательно захотят убить тебя, ты понимаешь? Чудо уже и то, что ты вообще осталась в живых. Впрочем, кто знает, что творится в душе Мандрейка...
При втором упоминании этого имени Ребекка вновь залилась слезами, после чего впала в полнейшую апатию. Теперь она соглашалась с Меккинсом во всем. Тому показалось, что она хочет умереть.
В конце концов они достигли дальнего края леса, за которым начиналось болото. Ветер приносил оттуда странные зловещие крики неведомых кротам болотных птиц — бекасов, кроншнепов и беспокойных красноножек. Вскоре Меккинс остановился в каком-то сыром и мрачном месте, возле сырой, унылой норы, вход в которую находился под сгнившим стволом. Он заглянул внутрь и хотел было окликнуть хозяина этой малоприятной норы, когда вдруг из ее глубин раздался слабый, надтреснутый голос:
— Болезнь! Здесь болезнь! Болезнь и смерть!
Ребекка отпрянула в сторону и жалобно посмотрела на Меккинса, который, судя по всему, нисколько не испугался. Он положил лапу ей на плечо и тихо произнес:
— Не волнуйся. Она говорит это для того, чтобы отвадить от своей норы других кротов. — Он повернулся ко входу: — Эй, Келью! Ты, я смотрю, совсем умом тронулась. Это же я, Меккинс. А со мной — друг, вернее, подруга...
— У меня друзей нет, — отозвался тот же старческий голосок. — Ничего нет, только тьма болезни, только сырость земли...
Меккинс пожал плечами, похлопал Ребекку по спине и подтолкнул ее ко входу в нору.
Ребекка успела пройти по туннелю достаточно большое расстояние, прежде чем увидела пятившуюся назад старую кротиху, которая сердито ворчала и ругалась на чем свет стоит.
— Не бойся, — шепнул Ребекке Меккинс, — просто она давно не встречалась с другими кротами. Прежде чем Келью привыкнет к нашему обществу, пройдет какое-то время. Но у нее золотое сердце, сама увидишь.
Если бы не ужасная усталость и подавленность, которые в ту пору владели Ребеккой, она сбежала бы от старой кротихи в тот же миг. Однако вскоре Ребекка смогла рассмотреть ее получше.
Келью оказалась маленькой, хилой кротихой со странно изогнутым тельцем, причиной чего могли быть или пережитая в прошлом болезнь, или врожденная ненормальность. Морда ее поражала полнейшим отсутствием шерсти, которая была жидкой и на впалых боках кротихи. Передние лапы не могли удержать даже ее собственного веса, они постоянно разъезжались в стороны.
Но вот глаза! Яркие, полные любви, тепла и сострадания, прекрасные своей живостью... Ребекка мгновенно поняла, что Меккинс был прав и слова о болезни, а тем более о смерти являлись намеренной уловкой, ведь таких ясных, сияющих глаз у больных кротов не бывает.
Как только Келью рассмотрела Ребекку, она сделала несколько шагов ей навстречу и дрогнувшим от жалости голосом воскликнула:
— Ты моя бедная!..
Ребекка опустилась наземь, почувствовав себя в сравнительной безопасности, чего с ней не бывало уже очень-очень давно. Она устроилась в дальнем конце маленькой норы Келью, положив рыльце на лапы и закрыв глаза. Стены здесь были сырыми, а воздух — влажным и спертым, — более ужасных нор она еще не видела.
— Это Ребекка из Бэрроу-Вэйла, — представил ее Меккинс. — Она нуждается в твоей помощи и защите. Именно поэтому я и привел ее сюда, Келью... Если уж тебе не удастся вернуть ее к жизни, значит, это не удастся никому...
Ребекка почувствовала, как ее мордочки ласково коснулась сухая морщинистая лапа. Старая кротиха погладила ее и успокаивающе произнесла:
— Все хорошо, душечка... Теперь тебе бояться нечего...
И Ребекка уснула.
Когда Меккинс поведал Келью историю о том, что произошло с Ребеккой, та горько заплакала и, поглядывая на спящую Ребекку, стала говорить что-то о «черной тени, нависшей над Данктоном страшным проклятием».
В свое время ей тоже хотелось иметь потомство, но страшная болезнь, поразившая ее в первое лето ее жизни, лишила ее этой возможности. В ее сторону не смотрел ни один из самцов Болотного Края. Потом же, когда о ней уже стали забывать, кто-то пустил слух о том, что от переживаний несчастная кротиха тронулась умом, после чего ее утащила сова.
Но эти слухи, как выяснил Меккинс во время одного из своих путешествий вокруг Болотного Края, не соответствовали действительности. Он набрел на маленькую систему, кое-как вырытую в рыхлой влажной почве, и услышал из нее истошный крик: «Здесь болезнь и смерть!» Меккинса это не столько испугало, сколько заинтриговало — он таки проник в туннели и нашел в них Келью, которая жила здесь в одиночестве уже несколько лет: скрыть свой физический дефект она была не в силах и потому решила скрыться сама. В отличие от кротов, видевших ее прежде, Меккинс не выказал ни малейшего страха или неприязни и вел себя с нею так же, как и с другими кротами. Он был знаком с ней вот уже не один год и потому являлся свидетелем изменений, происходивших с нею. Год от года она становилась все спокойнее и увереннее в себе, ведь и в одиночестве крот может обрести великую мудрость и любовь, пусть жизнь его при этом наполнена, казалось бы, совсем пустячными вещами.
Она отказывалась оставить свою нору, потому что, по ее словам, это было единственное место во всей системе, где ее слабые лапы могли рыть и ремонтировать туннели, даже если они и выходили такими неказистыми. Да, Келью сполна познала горечь одиночества, тем более что ей всегда хотелось выносить потомство, которого — она уже не сомневалась в этом — у нее попросту не могло быть. Именно по этой причине Меккинс и привел к ней Ребекку — он надеялся на то, что Келью отнесется к ней как к собственному детенышу.
Однако уже наутро состояние Ребекки стало ухудшаться. День ото дня она слабела и все больше замыкалась в себе, совершенно утратив всякий интерес к жизни; Меккинс и Келью таскали ей лучших червей, однако Ребекка отказывалась их есть. Свет в ее глазах погас, шерстка утратила былой блеск и стала походить на засохший плющ.
На четвертую ночь Келью растолкала Меккинса и дрожащим от горя голосом произнесла:
— Меккинс, она не выживет... Я не знаю, чем ей помочь. Сосцы, полные молока, набухли и затвердели, она вся горит... Боюсь, нам не спасти ее...
Меккинс грустно повесил хоботок. Он просто не мог поверить в то, что она умирает.
— Ребекка, — прошептал он ей на ухо. — Ребекка, это я, Меккинс! Ты здесь в безопасности, слышишь?
Она зашевелилась и повернула голову в его сторону, посмотрев на Меккинса отсутствующим взглядом.
— Что я должна слышать? — спросила она безучастно. — Их уже нет. Я слышала, как плакал последний. Он забрал их...
— Но ведь здесь так много всего, Ребекка. Цветы, которые ты так любишь, — помнишь, ты показывала мне их? — они расцветут вновь, слышишь? Снова придет весна, вот увидишь...
Меккинс внезапно замолк. Как он ни силился, он не мог найти причин, достаточно веских для того, чтобы ей, Ребекке, вновь захотелось жить и радоваться жизни. Он пожалел о том, что сейчас рядом с ним не было Розы — уж она бы наверняка нашла нужные слова.
Глядя на умирающую Ребекку, Меккинс вдруг почувствовал себя на удивление сильным и крепким, едва ли не впервые в жизни поняв, сколь велик этот дар. Он не раздумывая пожертвовал бы своим здоровьем ради того, чтобы в сердце Ребекки вновь вернулась радость, чтобы она вновь смогла петь и танцевать...
Оставив Ребекку и Келью внизу, он поднялся по туннелю к выходу на поверхность и, припав к земле, уставился на темное ночное небо. Откуда-то с болот донесся характерный крик одинокого бекаса. Лес стоял нем и пуст, казалось, что его уже начала заволакивать непроглядная зимняя мгла.
Меккинс поежился и тут почему-то вдруг подумал о Камне. Причем вспомнилась ему вовсе не кровь Халвера и Биндля, стоявших той страшной ночью в его тени; он увидел Камень таким, каким он предстал перед ним в ту далекую пору, когда Меккинс был кротышом и его привели на вершину холма вместе с другими данктонскими подростками, чтобы над ними был исполнен ритуал Середины Лета, что в ту далекую пору не считалось чем-то зазорным.
Камень потряс его детскую душу своей массой и величием и в то же самое время вселил в сердце покой, ибо рядом с ним Меккинс чувствовал себя в полнейшей безопасности. В ту минуту он забыл обо всем на свете — о собственных жалких стремлениях и надеждах, о старейшинах, исполнявших ритуальное действо, — его охватил безудержный восторг, и он — пусть миг этот был кратким — ощутил себя частью большого доброго мира. Много лет минуло с той поры, и все это время Камень казался ему чем-то бесконечно далеким, ибо то ни с чем не сравнимое мимолетное чувство оказалось погребенным под страхами, вожделениями и сумятицей будней данктонского крота.
Но сейчас то волшебное чувство, хрупкое и едва уловимое, вновь коснулось покровов его души. Он ринулся в глубь туннеля и, подбежав к Келью, спросил:
— Сколько она еще проживет?
— Не знаю, — вздохнула та. — Я попробую дать ей кой-какие травки — их показывала мне мама... Думаю, пару дней она всяко протянет.
— Смотри, — сказал Меккинс, глядя в глаза Келью, — я на тебя надеюсь. Мне нужно сходить в одно место... Я постараюсь вернуться как можно быстрее.
— Куда это ты собрался? — испугалась Келью, уверенная в том, что Ребекке уже не сможет помочь никто и ничто.
— Я отправлюсь к Камню, Келью, попрошу его о помощи и заступничестве. Честно говоря, молиться я не умею, но тут уж ничего не поделаешь...
На путешествие к Камню у него ушли целые ночь и день. Меккинс, которому еще никогда не доводилось молиться, не знал, как следует обращаться к Камню, и поэтому разговаривал с ним примерно так же, как с кротами.
— Она ведь хорошая кротиха... Другой такой я просто никогда не видел. Почему же именно она должна умереть? Какой в этом смысл? Послушайте, я согласен сделать все, что угодно, лишь бы помочь ей...
Камень хранил полнейшее безмолвие.
— Послушайте, — продолжил Меккинс, положив лапы на основание Камня. — Разве можно допустить, чтобы умирала такая юная кротиха? Я видел, как она танцевала на солнышке, слышал ее стишки и песенки... Ведь все это исчезнет вместе с нею. Беда в том, что прочие кроты, обитатели этой дурацкой системы, просто не понимают, как следует жить.
Камень по-прежнему оставался безмолвным, он холодно возвышался над Меккинсом, устремившим взгляд вверх, туда, где голые ветви высоких буков упирались в блеклые октябрьские тучи.
Он припал к земле возле Камня и надолго задумался. Больше говорить ему было попросту нечего. Он обвел взглядом деревья, посмотрел на свои сильные лапы, обратил взор в ту сторону, где лежал Болотный Край. Внезапно им овладел гнев, и он обратился к Камню уже совсем иным тоном:
— Что это ты? — вскричал он. — Я пришел к тебе из такой дали, чтобы впервые в жизни попросить тебя о помощи, а ты на меня даже внимания не обращаешь? Все молчишь да молчишь... Молчишь, как камень. Знаешь, что я тебе скажу? Ты — ничто! Понял? Ничто!
Меккинс пришел в настоящее исступление, чего с ним прежде не случалось. Ему казалось, что Камень обманул его последние надежды. Меккинс отвернулся от Камня и раздраженно хватил лапой по земле. Ему хотелось выть от отчаяния, и он зашелся воем, чувствуя, как ярость и гнев постепенно утихают, уступая место ощущению полной разбитости. Меккинс сгорбился и вновь повернулся к Камню, теперь уже понурив голову.
— Помоги ей, — умоляюще прошептал он напоследок.— Прошу тебя, помоги...
Меккинс покинул вершину холма уже на заре. Он чувствовал себя подавленным и глубоко несчастным. Едва волоча лапы, он направился на восток к туннелям Болотного Края.
Тропка вела его мимо старой системы Халвера. Проходя мимо нее, Меккинс неожиданно ощутил едва заметную вибрацию и уловил странно знакомый запах. Он остановился и принялся искать нору, которая, судя по всему, находилась неподалеку; его обрадовало и поразило то, что где-то рядом находится живая душа. Обнаружив вход в жилую систему, он вошел, стараясь наделать побольше шума, чтобы не испугать хозяина неожиданным появлением.
Хозяина? Да здесь, похоже, был не один крот! Он ясно слышал попискивание, посапывание и плач кротят, прерывавшиеся то и дело шиканьем их матери.
Кротята на склонах! О таком ему никогда не доводилось даже слышать. Если что-то и могло приободрить его в эту минуту, это был именно писк кротят.
Уже в следующее мгновение из глубины туннеля послышались приглушенное бормотание и топот. Меккинс увидел перед собой кротиху, принявшую угрожающую позу.
— Доброе утро, — учтиво поздоровался он. — Я не собираюсь обижать тебя. Я — Меккинс, старейшина из Болотного Края.
— Но что вы здесь делаете? — удивилась Ру.
— Я ходил к Камню.
— О...— Ру удивилась еще больше и, приблизившись к Меккинсу, принялась обнюхивать его.
— Мне показалось, будто отсюда раздавался детский писк, — сказал он приветливо. — Можно я посмотрю на кротят?
Ру кивнула. Она была наслышана о Меккинсе. О нем всегда говорили как о честном и порядочном кроте.
— Может, у тебя и червячок найдется? — поинтересовался Меккинс на всякий случай.
— Ну, знаете ли...— возмутилась Ру.— Ему еще и червей подавай...
Она развернулась и поспешила к своим деткам, а Меккинс медленно пошел вслед за ней, зная, сколь пугливы и чувствительны кормящие матери.
Нора ее являла собой замечательное зрелище. Ру лежала на боку, а у ее сосцов Меккинс увидел четырех малышей, боровшихся друг с другом за лучшее место и время от времени попискивавших; на их бледных усиках и розовых мордочках поблескивали капельки молока. Их глазки были еще слепые, а лапки тонкие, словно мокрая трава. Ру нежно мурлыкала, помогая тычущимся в ее живот младенцам найти сосцы. Один из ее малюток кувыркнулся назад, но она тут же притянула его обратно к себе, горделиво рассмеявшись и прошептав:
— Иди ко мне, мой сладкий.
Когда кротенок удобно примостился рядом с мамой, Меккинс неожиданно заметил еще одного, пятого, который был заметно меньше всех остальных и потому даже и не пытался соперничать со своими шустрыми братьями и сестрами. Глядя на него, трудно было поверить даже в то, что он вообще может сосать.
— Бедный заморыш...— сказала Ру со вздохом.— Я пытаюсь кормить его отдельно от других, но это возможно только тогда, когда остальные спят, а это бывает довольно редко. Он слабеет час от часу. Пятый всегда слабый, причем это всегда самец...
Меккинс уже не слушал ее. Ему в голову пришла настолько неожиданная и смелая идея, что он даже оторопел.
Он шагнул к Ру, отчего та мгновенно напряглась и ощетинилась.
— Я знаю одну самку, — проникновенно произнес он, — у которой только что погибли все кротята. Ей некого кормить, поэтому она болеет. Я пошел к Камню для того, чтобы попросить его о помощи...
Он выразительно посмотрел на заморыша, беспомощно перебиравшего своими хилыми лапками и беззвучно разевавшего рот.
Ру тоже перевела на него взгляд:
— Здесь он погибнет, а там, у нее, выживет! Я правильно поняла вас? Впрочем, все может быть...
Ру заметно успокоилась.
Она вновь занялась своими более сильными и развитыми детенышами, одновременно отстранив от себя пятого, который скатился вниз и упал на травяную подстилку между Ру и Меккинсом. Последний медленно двинулся к малышу. Что до Ру, то она совершенно не обращала внимания ни на Меккинса, ни на заморыша, словно они уже перестали для нее существовать.
Меккинс осторожно склонился над несчастным кротенком и, взяв его за загривок, отступил назад. Тот еле слышно попискивал и шевелил тоненькими лапками. Немного помедлив, Меккинс повернулся к туннелю и поспешил к выходу из норы. Ру даже не посмотрела ему вслед.
— Мои сладенькие, — шептала она четверке здоровых малышей,— мои любимые...
Меккинс хотел уже выйти на поверхность, когда вдруг он услышал позади какие-то звуки и, подумав, что Ру изменила решение, повернулся к ней, но тут, неожиданно для себя, увидел молодого самца с сероватой шерстью и настороженным взглядом. От изумления он едва не уронил малютку наземь.
— Заботься о нем,— произнес молодой крот.
Его сильный голос показался Меккинсу знакомым. Он явно слышал его и раньше... Ему вспомнились ночь Летнего ритуала и голос, звучавший со стороны Камня. Это был голос Брекена. С чувством того, что он сам и вся Данктонская система находятся во власти начал, мощь и значение которых превосходят кротовье разумение, Меккинс выбрался на поверхность и помчался вниз, к тому далекому укромному местечку, где лежала умирающая Ребекка.

Еще никогда запах подгнившего дерева и прелых листьев — запах самой заброшенной части Данктонского Леса — не казался Меккинсу таким приятным. Он означал, что Меккинс достиг Болотного Края.
Он спускался в темные глубины норы Келью, надеясь на то, что Ребекка... что с Ребеккой... Келью выразительно посмотрела, на него и многозначительно вздохнула.
Меккинс опустил малютку на живот Ребекки и подтолкнул его к одному из затвердевших, налитых молоком сосцов, полагая, что тот тут же примется сосать его. Однако этого не произошло, и тогда он зашептал на ухо Ребекке, которая лежала прикрыв глаза и ни на что не обращала внимания:
— Ребекка! Ребекка! Я принес тебе малышку.
— Их уже нет, — простонала она в ответ. — Все погибли...
— Он здесь, слышишь? Посмотри на него. Посмотри, — ласково твердил Меккинс, с отчаянием глядя на Келью, в то время как малыш, который был слишком слаб, чтобы сосать, съехал в одну из складок ее живота и задышал так часто, словно мог умереть с минуты на минуту.
— Посмотри на него, моя лапочка, — сказала Келью, нежно коснувшись своим рыльцем мордочки Ребекки.— Ты слышишь меня? Посмотри...
Однако Ребекка даже не открыла глаз, хотя малыш к этому времени стал жалобно попискивать.
— Ребекка, — взмолился Меккинс, — послушай нас, моя хорошая... Попытайся помочь ему. Подари ему свою любовь. Ты нужна ему.
Ребекка легла поудобнее, бросив при этом взгляд на малыша, однако тот, похоже, не вызвал у нее ни малейшего интереса.
Меккинс надолго задумался, пытаясь найти нужные слова, как он делал это и возле Камня. Ему никак не удавалось собраться с мыслями, и тут вдруг ему вспомнились слова Брекена:
— Заботься о нем...
Меккинсу ясно представилась морда Брекена. Он вновь повернулся к Ребекке и, приблизив мордочку к ее уху, внятно произнес:
— Ты должна это сделать. Должна попытаться... Это — ребенок Брекена. Слышишь? Ребенок Брекена.
Как и когда слепой кротенок узнает, что его матери нет рядом? Ни один крот не ответит на этот вопрос. Нечто подобное и произошло в эту минуту с малышом: почувствовав неладное, он взвыл так, что Меккинс вздрогнул. Это было уже не то тихое мяуканье, которое заглушалось сопением и попискиванием его более удачливых братьев и сестер, и не тот еле слышный плач, который он издавал, тычась мордочкой в живот Ребекки, — но самый настоящий пронзительный тоскливый вой, исполненный такой горечи и страдания, что ему не могла не внять даже безучастная ко всему Ребекка.
Она повернула мордочку к воющему малышу, нежно коснулась его хоботком и принялась обнюхивать крохотные лапки кротенка, потом лизнула его в сухую мордочку и подтолкнула к одному из сосцов. Малыш откатился в сторону, Ребекка же вновь вернула его на прежнее место. Он опять не смог удержаться. Тогда она принялась шептать ему что-то очень ласковое и, смочив затвердевший сосок собственной слюной, снова сунула его в ротик плачущего малыша. Келью и Меккинс следили за происходящим затаив дыхание. Через минуту малыш начал сосать. Нора наполнилась тихими звуками, похожими на шум весеннего дождя, падающего на сухие травы.
Брекен, все это время таившийся в туннеле, бесшумно направился к выходу. Он следил за Меккинсом, потому что судьба малыша была ему далеко не безразлична. Если бы из леса вышел барсук или страшной темной тучей явился бы сам Мандрейк, Брекен не раздумывая вступил бы с ними в бой, чтобы его сын, которого нес в своих зубах Меккинс, остался цел и невредим.
Так, не замеченный никем, он охранял своего сына. Пробравшись в туннель вслед за Меккинсом, он долго всматривался в кротиху, лежавшую на земле, однако смог признать ее только после того, как Меккинс назвал ее по имени, настолько она изменилась за это время. С замиранием сердца он наблюдал за тем, как кротенок пытается привлечь к себе внимание матери, место которой теперь заняла Ребекка. Он услышал и его пронзительный вой, пробудивший Ребекку, которая приняла наконец его сына как собственного.
Только после этого Брекен покинул сырую нору. Он осторожно выбрался на поверхность в этой самой темной и влажной части леса и направился на юг, туда, где высился холм и где располагалась Древняя Система, с которой, как ему казалось, он теперь был связан навек.

@темы: Летнее солнцестояние, книги

   

Данктонский лес

главная