Димена
Не целуй в нос спящего дракона.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Именно среди опавшей буковой листвы, лежавшей у основания Камня, Брекен и нашел его. Он думал, что бежит, но на деле мог только ползти. Понять, в чем теплится его жизнь, было невозможно — Брекен еще никогда не видел таких изуродованных кротов. Окровавленные рыльце и щека, изодранные в клочья плечи и бока, вырванный левый глаз, изуродованные задние лапы, опереться на которые было уже невозможно, глубокие раны на спине — след страшных ударов неведомого исполина.
Брекен никогда еще не чувствовал в других кротах такого страдания; возможно, этим проникновением в чужие ощущения он был обязан тому, что и сам некогда натерпелся лиха.
Израненный крот подобрался к самому Камню и даже начал карабкаться на него, однако тут же соскользнул вниз и завалился набок. Брекену вдруг показалось, что крот подбирается именно к нему, и это его почему-то напугало. Сам же он все это время следил за неизвестным из-за Камня. Ему казалось, что сама смерть надвигается на него. Однако несчастный даже не замечал Брекена, — задыхаясь от напряжения и боли, пронизывавшей все его тело, он пополз к дальнему краю поляны, граничившему с лугами.
Едва он исчез в подлеске, Брекена пронзила острая боль, которая — он знал об этом — была не его болью. От несчастного израненного крота исходило острое чувство горести утраты, Брекену захотелось побежать за ним и сказать: «Нет, нет... Все не так страшно...»
Почему ему хотелось сказать именно эти слова и к чему они относились, Брекен не знал и сам.
Следить за передвижениями крота не составляло никакого труда, поскольку он производил немыслимый шум. Несмотря на страх, Брекен последовал за ним. Тот полз то в одну, то в другую сторону, продирался прямо через колючие заросли ежевики, оставлял на стволах молодых деревьев, между которыми он проползал, кровавые следы. Чем дольше Брекен следил за ним, тем меньшим становился его страх и тем больше он хотел помочь несчастному. Он должен был что-то сделать... Отыскать Розу? Он не знал, где ее искать. Пойти к Ру? Дорога туда была слишком далекой, к тому же Брекен сомневался в том, что Ру согласится оставить свои новые, только-только обретенные туннели.
Ему вспомнились слова Халвера о том, что сок подлесника хорошо залечивает раны. Но Брекен не знал ни того, как он выглядит, ни того, когда и где его следует собирать. Помимо прочего, страшные раны этого необыкновенно крупного и сильного крота вряд ли можно было залечить травами, сколь бы чудодейственными они ни были.
Что сделал бы в подобной ситуации Халвер? Попробовал бы утешить несчастного ласковыми, добрыми словами. Именно эта мысль и заставила Брекена покинуть укрытие и подойти к кроту справа, где тот — судя по его ранам — смог бы и увидеть Брекена, и услышать его запах. Он сильно шумел на ходу, пытаясь таким образом оповестить крота о своем приближении, и ему это удалось — тот неловко замер, почувствовав чье-то присутствие.
— Не бойся, — сказал Брекен. — Я не причиню тебе зла.
Крот повернулся к Брекену и даже попытался принять оборонительную стойку, встав на задние лапы.
— Не бойся, — повторил Брекен. — Может быть, я смогу помочь тебе.
— Где луга? — спросил крот. — Где мои туннели?
— Отсюда до лугов не больше пятидесяти ярдов, — ответил Брекен. — Всего ничего.
Брекен направился в нужную сторону, пригласив крота следовать за собой; хотя он и передвигался со скоростью улитки, ему то и дело приходилось останавливаться и поджидать своего подопечного. В конце концов они достигли края лесной опушки; со стороны леса вдоль ограды росли высокие травы, колеблемые ветром, дувшим со стороны пастбищ.
Крот тяжело опустился на землю.
— Как тебя зовут? — спросил Брекен.
— Кеан. Я с луга,— ответил крот, морщась от боли.
— Скажи, — продолжил Брекен, — это сделал данктонский крот? Все только потому, что ты пришел с луга?
— Это был брачный поединок. Я взял себе в пару лесную кротиху. Потом нас нашел крот по имени Рун. Ты знаешь Руна?
В голосе Кеана прозвучали нотки страха — он неожиданно подумал о том, что Брекен мог оказаться одним из друзей Руна. Но в то же мгновение им вновь овладело безразличие — что это меняло? В любом случае он должен был умереть...
— Рун! — воскликнул Брекен. — Да. Я знаю Руна. Его знают все кроты Данктона.
— Он нашел нас несколько дней тому назад. Я подрался с ним и загнал его в лесную чащу. Это был мой первый брачный поединок. Мне следовало убить его, но я этого, увы, не сделал. Он привел с собой другого крота, победить которого не может никто. Его звали Мандрейком.
Брекен посмотрел на Кеана с ужасом. Ему ли было этого не знать. Победить Мандрейка не может никто.
Кеан, похоже, погрузился в мир собственных грез, голова его упала наземь, но так, что рана осталась сверху; он лежал совершенно недвижно, лишь одна из его изуродованных задних лап едва заметно подергивалась в такт частому поверхностному дыханию.
Брекен внезапно подумал о том, что, поднимись Кеан немного повыше, он оказался бы между накренившимся на запад Камнем и далеким таинственным Аффингтоном; когда он сам впервые поднялся на вершину холма, он инстинктивно остановился именно на этом месте; примерно там же погиб Халвер. Вероятно, это было место особой силы...
Каким-то чудом он сумел уговорить Кеана пойти дальше, хотя каждый шаг давался тому с превеликим трудом. Они таки смогли добраться до нужного места. Это почувствовал и Кеан: вздохнув с видимым облегчением, он опустился наземь. Дыхание его стало более спокойным и ровным, он поднял голову и обвел взглядом раскинувшиеся внизу столь горячо любимые им пастбища. Был уже день, на чистом светло-голубом небе виднелось несколько высоких облаков, над низинами поднималась легкая дымка.
Брекен обратил свой взор в направлении Аффингтона и тут же почувствовал вошедшую в него силу, которую подкрепляла сила оставшегося у него за спиной Камня; в ту же минуту на Кеана стал нисходить покой.
— Расскажи мне о Камне, — прошептал он. — Она говорила о Камне... Ребекка сказала, что в то время, когда я преследовал Руна, она отправилась именно сюда... Но я ничего о нем не знаю...
— Но здесь никого не было...— недоуменно протянул Брекен и в то же мгновение вспомнил, что на вершине холма один крот все-таки побывал. Это была самка. Он вновь почувствовал нежное касание ее лапки и тут же понял, что этой самкой могла быть только Ребекка. И почему он не узнал у нее имени? Почему? По неведомой причине это обстоятельство мгновенно сблизило Брекена с Кеаном, он уже понимал причину его глубокой тоски.
— Твою самку звали Ребеккой? — спросил Брекен, заранее зная ответ.
Кеан скорбно кивнул.
Брекен сел рядом с Кеаном, пытаясь согреть своим теплом его холодеющее, обессиленное тело.
— Поговори со мною, Брекен... Расскажи о Камне... О Ребекке...
Что было делать Брекену? Он понимал одно — ему нужно утешить несчастного Кеана.
— Камень является центром Древней Системы, — начал он, толком не зная, что говорить дальше. — Он... Он так велик, что ни один крот не может разглядеть его вершины. Он вздымается вверх подобно дереву, лишенному ветвей и листьев. Ты должен был его видеть — я нашел тебя именно у его подножья. — Кеан не сказал на это ни слова, и тогда Брекен продолжил: — Здесь проводятся ритуальные церемонии Самой Долгой Ночи и Середины Лета; говорят, в древности подобных ритуалов было гораздо больше. Еще говорят, что он защищает кротов...
Брекен не верил этому. Он не смог защитить ни его самого, ни Халвера от Мандрейка. Мало того, он не исцелил и Кеана, умудрившегося добраться до самого его основания... И все же... Все же чем лучше Брекен узнавал Камень, тем отчетливее он ощущал его странную бесплотную силу и все яснее осознавал то, что Камень заключает в себе некую великую тайну, которую не смог бы раскрыть ни один крот, сколь бы мудр и пытлив он ни был.
— Расскажи о Ребекке...— тихо попросил Кеан.
— Я могу рассказать лишь то, что знаю от других. Она несколько крупновата для самки и живет где-то за Бэрроу-Вэйлом, неподалеку от Мандрейка, во всяком случае, так мне говорили. И еще, говорят, она очень красива. — Он вспомнил кротиху, которую два дня тому назад провожал до одного из верхних входов Данктонской системы. Была ли она красива? Он даже не успел толком рассмотреть ее...— Когда Ребекка была помоложе, она вечно попадала в какие-то истории — чего только о ней не рассказывали в Бэрроу-Вэйле! То она ела чужих червей, то разом теряла всех своих братьев, и так далее. Халвер — жил на свете такой старый-престарый крот, с которым мне довелось быть знакомым, — говорил, что она была настолько полна жизни, что другие кроты ее даже побаивались. Впрочем, многое из того, что он говорил, понять непросто...
Брекен на миг замолк и посмотрел на Кеана. Судя по всему, тот получал от рассказа несказанное удовольствие, и потому Брекен поведал ему историю о том, как Ребекка стащила из норы старейшин всех червей. Он рассказывал ее, чувствуя, как им овладевает паника, — Брекен внезапно понял, что Кеан умирает. Его тело потеряло всяческую подвижность и похолодело, дыхание едва-едва угадывалось.
Когда наконец рассказ закончился и Брекен замолк, Кеан уже был не в силах даже повернуть к нему голову, хотя его правый глаз все еще оставался полуоткрытым, взирал же он на бескрайние открытые просторы пастбищ. Брекен было решил, что Кеан уже отошел в мир иной, но тот вдруг заговорил:
— Там, в нашей норе, она рассказывала мне и эту историю. Больше всего она боялась гнева Мандрейка. Теперь, после этого неравного боя, я понимаю, что боялась она совсем не случайно. В Луговой системе кротов, подобных Мандрейку, нет; впрочем, там нет и кротов, похожих на Руна.
Каждое слово давалось Кеану с трудом, он буквально заставлял себя говорить. Брекен догадался, что Кеан придает своим словам очень большое значение. Превозмогая боль, Кеан продолжал:
— Ребекка сказала, что она никак не могла взять в толк, почему из-за такой ерунды было столько шума, ведь эти самые старейшины могли найти для себя и других червей — было бы желание...
Брекен согласно кивнул, но вслух не произнес ничего, боясь нарушить ход мысли Кеана.
— Ребекка не могла понять, почему поведение, которое она называла «естественным», было объявлено едва ли не преступным. И — это поразило ее еще пуще — Мандрейк велел ей проявлять почтение к другим кротам, что ей представлялось совершенно «противоестественным», поскольку многие из них ей не нравились. Еще он не разрешал ей разговаривать с другими кротами, пока те первыми не заговаривали с нею. Ребекку, естественно, это совершенно не устраивало.
Кеан выдавил из себя нечто вроде смешка; во взгляде же его Брекен прочел любовь и восторг, который вызывала у него Ребекка.
— Но почему все так вышло? — спросил Кеан таким тихим голосом, что Брекен с трудом расслышал его. — Почему кроты впадают порой в исступление и начинают убивать своих собратьев? Кому могла помешать наша близость с Ребеккой? Я уже собирался уходить, и тут нагрянули эти двое. Приди они несколькими минутами позже, все было бы иначе. Я преспокойно отправился бы к своим туннелям... Спроси у своего Камня, почему все произошло именно так... Интересно, что он тебе ответит...
Кеан с превеликим трудом повернулся к Брекену и не без гордости прошептал:
— Она была моей первой самкой... Брекен затаил дыхание, боясь потревожить умирающего крота, который еще вчера был полон сил и энергии.
— Первой и единственной... — мягко продолжил Кеан. — Потом появился Мандрейк, и всему пришел конец. Мандрейк и Рун. И почему я не убил его тогда...— Кеан надолго замолчал. Молчал и Брекен, понимавший, что крот хочет сказать ему что-то важное. Наконец, собрав остаток сил, Кеан прошептал: — Он убил меня. Будь рядом со мною Стоункроп, мы бы разделались с ними в два счета. Это мой брат. В бою ему нет равных. Но почему туда заявился именно Мандрейк? И почему в этой норе был не кто-нибудь, но именно я?
«И правда, почему там был он?» — мелькнуло в голове у Брекена. И действительно, почему? На мучения Кеана невозможно было взирать без ужаса. Сердце Брекена исполнилось состраданием, в эту минуту он готов был поменяться с несчастным Кеаном местами. Почему? Почему именно он?
— Почему не я? — еле слышно прошептал Брекен, не понимая, что и ему отмерена своя доля, которая могла оказаться не менее тяжкой и горькой. — Не знаю. Я ничего не знаю, — бормотал он.
Кеана стала бить крупная дрожь; когда Брекен погладил его по спине, с тем чтобы успокоить и утешить его, он обнаружил, что шерсть Кеана стала мокрой от холодного пота. Кровь, до последнего времени сочившаяся из ран, покрывавших его морду и спину, загустела, но раны на боку и на задних лапах продолжали кровоточить.
Близился вечер — воздух уже наполнился прохладой, хотя было еще совсем светло.
— Ты сможешь ползти? — спросил Брекен. — Я довел бы тебя до одного из ваших туннелей. Как знать, вдруг мы отыщем Целительницу Розу...
Это предложение было излишне смелым и непродуманным. Если бы луговые кроты увидели Брекена рядом с израненным, истекающим кровью Кеаном, они уложили бы данктонского крота на месте, оставив все вопросы на потом.
Кеан отрицательно покачал головой и еще сильнее осел набок, навалившись всей своей тяжестью на Брекена.
— Мне здесь нравится, — прошептал он. — Ты выбрал хорошее место. Одна моя часть находится в лесу, где я встретился со своей возлюбленной, другая — на лугах моей родины.
Они молчали долго-долго. Наконец Кеан сказал:
— Брекен, для меня это важнее, чем я думал вначале... Я понял это только сейчас. Со временем поймешь и ты...
Брекен услышал, как где-то в вышине зашумели верхушки буков, — задул вечерний ветерок. Несколько осенних листьев лениво отправились в свой важный, неспешный полет, они кружили меж ветвями так, словно делали это для собственного удовольствия. Где-то чуть пониже громко захлопал крыльями дикий голубь, живший на лесной опушке. В немыслимой вышине выводил свои трели — то громкие, то еле слышные — парящий на крыльях ветра жаворонок. Солнце, которое и днем то и дело пряталось за тучки, скрылось за огромным розовато-серым облаком и тут же стало тусклым и нечетким, размытое туманной вуалью дождя, повисшей над далекими полями. Однако уже вскоре золотые лучи солнца выглянули из-под тучи; по мере того как оно опускалось все ниже и ниже, лучи краснели — буквально на глазах, розовато-серое облако налилось пурпуром, а его края вспыхнули нестерпимо ярким пламенем.
— О чем ты говоришь? — Брекен не понимал, как можно думать о чем-либо еще, кроме своей приближающейся кончины. Внезапно он почувствовал себя еще более одиноким, чем прежде, хотя и сидел бок о бок с Кеаном.
Ему хотелось помочь Кеану, но он не знал, как это сделать, как не понимал и того, что уже сумел облегчить его муки. Кеана вновь стала бить дрожь. Брекен осторожно положил лапу на его израненную спину, надеясь передать Кеану хоть немного собственной силы и согреть его теплом своего тела.
— Расскажи о Ребекке, — прошептал Кеан настолько тихо, что Брекену пришлось наклонить голову к самой его пасти. — Все, что ты о ней знаешь...
И тут наконец Брекен понял, что он должен говорить Кеану. Ему следовало полагаться не на разум, а на сердце и душу. Он должен был поведать Кеану о кротихе, которой совершенно не знал, чей дух на краткое мгновение соприкоснулся с его собственным духом. В этот ужасный час Брекен понял, что и его сердце должно быть исполнено любовью.
— Ребекка — щедрая и чудесная...— начал он, чувствуя нахлынувшую на него неведомо откуда нежность и силу. Он говорил и думал о лесе, который Ребекка — так же, как и он сам, — не могла не любить, о солнечных лужайках, где она плясала, о ветре, посвистывавшем в его и в ее шерстке. — Ребекка — весенний цветок с нежной зеленью листочков... Она сильна и стройна, словно высокие травы, что растут на землях Болотного Края. Танец и смех Ребекки — игра солнечных лучиков, проскальзывающих в просветы между листьями, колышащимися на легком летнем ветру. Ее любовь — любовь к жизни — сильна и огромна, словно могучий дуб с тысячами ветвей-чувств и миллионом трепетных нежных листочков. Твое сердце открылось ей, и потому любовь, обретенная тобою, была еще больше той любви, что вы дарили друг другу... Будь Ребекка здесь, боль и тоска оставили бы тебя в то же мгновение, ибо она — все, к чему ты стремишься, все, что тебе нужно в этой жизни, все, что ты есть. Ты же для нее...
Голос Брекена окреп, это был голос крота, которому вдруг открылись неведомые ему дотоле таинственные значения слов. Он дарил Кеану любовь, которая живет в душе каждого крота.
— Но Ребекка... Она здесь, Кеан, ибо она касается твоего сердца своею любовью... Нет ничего такого, что ты смог бы еще узнать или почувствовать, — она сполна одарила тебя всем, — уже нет того, чего бы ты не знал или чего бы не чувствовал... Ее любовь — любовь самой земли и наших нор, в которых проходит время нашей жизни, солнце, согревающее нас по утрам, блаженство сна, дающего покой и отдохновение нашей мятущейся душе. Она там, в лугах, по просторам которых носились вы со Стоункропом, — она была там всегда и пребудет там вовеки; она — любовь, ставшая твоей жизнью. Она здесь, Кеан, она с тобою...
Но Кеан не слышал его слов — он был уже на пути в иной, не знающий земных страданий мир.
Брекен так и держал лапу на его спине, хоть понимал, что Кеана уже нет. Он чувствовал тяжесть его коченеющего тела, что было некогда таким сильным и гибким.
— Она там — в лугах...— прошептал Брекен, и Кеан заторопился к ней, чтобы снова и снова танцевать на поблескивающих росами травах, чувствуя пятками их прохладу, а потом греть лапы на солнышке... Вместе со Стоункропом они резвились и плясали на огромном лугу, залитом лучами восходящего светила, становившегося с каждым мгновением все ярче, пока белый ослепительный свет не затопил собою все, оставив узкую полоску тени, падавшей от Данктонского Леса, где виднелись оставленные ими следы.

Солнце медленно заходило за далекие холмы, отсвечивая красным и розовым на облачках, появившихся на меркнувшем небе. Долины, лежавшие у подножия Данктонского Холма, залила синеватая дымка, которая постепенно сгущалась и темнела. Когда последние лучи солнца, освещавшие верхушки деревьев, погасли, он убрал лапу со спины Кеана и отодвинулся от него.
Ему было невыносимо одиноко. Казалось, что Кеан отправился в мир живых, оставив его, Брекена, в царстве смерти.
Он пошел прочь от холодного тела Кеана — сначала в лес, затем на поляну к Камню. Несчастный и неприкаянный, Брекен оставался там до самого наступления темноты.
Он хотел, чтобы какой-нибудь крот поговорил с ним так же, как он говорил с Кеаном, чтобы его успокаивали и гладили. Это позволило бы ему собраться с духом и вернуться в Древнюю Систему. Он понимал, что путешествие туда ему придется совершить в самое ближайшее время.
В ближайшее время, но только не сейчас, — смерть Кеана произвела на него очень тяжелое впечатление, да тут еще его собственные речи о любви, которые окончательно разбередили ему душу.
И все-таки существовал такой крот, который был знаком с ним и мог дать ему подобное утешение, — это была Ру. Едва эта мысль пришла Брекену в голову, он, не раздумывая ни минуты, покинул поляну, на которой стоял Камень, и поспешил вниз, гадая на бегу, удивит ли Ру его возвращение.

Стоункроп бродил по краю луга, продолжая поиски брата, которые он начал еще днем. Снова и снова он подходил к опушке леса и звал Кеана. Тот уже должен был вернуться в свою нору, но не вернулся. Это обстоятельство, а также смутное ощущение тревоги, разлитое в воздухе, не на шутку обеспокоили Стоункропа. Он не входил в лес вовсе не потому, что боялся Данктона — он не боялся никого и ничего, — просто он не хотел ставить брата в неловкое положение.
В конце концов ему пришлось пересечь границу леса. Едва ли не сразу он разыскал временную нору, в которой, судя по всему, его брат и находился все это время, и тут же заметил следы разыгравшегося здесь сражения. Едва Стоункроп спустился в нору, он почувствовал страх и ужас, которые, казалось, исходили от самих ее стен.
Это ощущение было столь неприятным, что он тут же поспешил выбраться из норы на поверхность и принялся разглядывать ближайшие окрестности в надежде понять, что же произошло здесь ранним утром. Он не боялся данктонских кротов, ибо был крупен и крепок — куда крепче своего брата Кеана, и потому осматривал полянку без ненужной спешки.
Вероятно, Кеан был тяжело ранен, иначе он вернулся бы на луг. Он вряд ли пошел бы в глубь леса, поскольку там могли скрываться другие данктонские кроты. Стоункроп обследовал всю землю от входа в нору до края леса и в конце концов обнаружил несколько примятых, испачканных кровью растений, свидетельствовавших о том, что Кеан пополз по лесной опушке в направлении вершины холма.
Стоункроп двинулся по его следам, через каждые несколько ярдов он осматривался по сторонам и звал брата, понимая, что полученные в бою ранения могли совершенно лишить его сил. Он набрел на тело Кеана уже ночью, через несколько часов после того, как Брекен отправился вниз.
Он мгновенно узнал брата по запаху — пусть Кеан уже давно был мертв, от него веяло вольными просторами лугов, сухой землей и свежими травами. Вид ран Кеана поверг Стоункропа в ужас. Нет, никогда более они не будут играть и дурачиться, смеяться и устраивать шутливые сражения... Он обвел взглядом темные пастбища. Казалось, Кеан вот-вот подбежит к нему сзади, тронет за плечо и, смеясь, скажет: «Я пошутил. Это совсем не я».
Но нет... Увы, это был именно он, Кеан... Стоункроп припал к земле, объятый безмерной скорбью, обратившей его тело и душу в камень.
Много позже холодный ветер, пронизывавший Стоункропа до мозга костей, привел его в чувство. Он коснулся рыльцем плотных стеблей высокой травы, росшей возле изгороди, рядом с которой лежало бездыханное тело его брата, услышал шум и скрип огромных буков, кроны которых сейчас были сокрыты тьмой, и почувствовал, что в сердце его начинает вскипать гнев. Как он ненавидел этот темный и мрачный лес, где творилось столько зла, как он ненавидел кротов, живших в этом лесу... Никто из них, включая соблазнительную Ребекку, не стоил одного когтя Кеана. Дыхание Стоункропа участилось. Если бы в этот момент ему на глаза попалось что-то движущееся, он не раздумывая пошел бы в атаку. Но все оставалось недвижным — все, включая тело его любимого брата — холодное, окоченевшее тело. Тело - не брат...
— Надо было позвать меня, — прошептал Стоункроп.— Я бы пришел. Я ведь всегда приходил...
После этого он сделал вещь, которая выглядела со стороны достаточно странно, — схватив зубами брата за переднюю лапу, он потащил его тело в направлении пастбищ. Стадия одеревенения уже прошла — лапы и голова болтались из стороны в сторону, что, впрочем, нисколько не мешало Стоункропу. Когда он оттащил тело Кеана на достаточно большое расстояние, он разжал челюсти и посмотрел в направлении верхушек деревьев, которых он не смог бы увидеть при всем желании.
— Пусть уж его съедят наши луговые совы, — буркнул он себе под нос, — а не эти мерзкие лесные хищники...
Он вновь принялся рассматривать раны Кеана и горько подумал: «Должно быть, он погиб в брачном поединке, однако, судя по ранам, он сражался не с одним, а сразу с двумя кротами. У нас так не дерутся — только один на один...»
С этой мыслью Стоункроп заторопился вниз, стараясь держаться опушки леса. До возвращения в родные луговые туннели ему нужно было кое-что сделать.
Он вернулся ко временной норе Ребекки и, не раздумывая ни минуты, забрался в нее. В нос ему ударил острый запах противников Кеана — он был настолько сильным, что у Стоункропа даже закружилась голова. Вначале этот запах даже напугал его, но вскоре чувство страха прошло, сменившись холодной яростью. Он вдыхал запах врагов Кеана, понимая, что не забудет его до конца жизни, ибо запах этот принадлежал данктонскому кроту, убившему его брата.
— Если я тебя когда-нибудь встречу, — зловеще прошептал он, глядя в глубь туннеля, — я вмиг узнаю тебя по запаху. Рано или поздно мои когти уничтожат этот источник зловония...
Когда Стоункроп окончательно уверился в том, что запах убийц навсегда запечатлен в его памяти, он стремительно покинул туннель, пересек узкую полоску леса и оказался на краю луга, с вольных просторов которого на него повеяло свежестью и ароматом луговых трав.

Ру довольно хихикнула, когда поняла, что возле входа в ее туннели топчется не кто иной, как Брекен из Древней Системы. Нежданный гость появился со стороны пастбищ и бродил от входа к входу, не осмеливаясь без приглашения войти в систему. Она поспешила подняться наверх, радуясь его возвращению. Но ему она этой радости не выкажет — не на ту напал!
С тех пор как он покинул ее нору, прошло целых три дня, и все это время она была страшно занята. Очищала туннели от пыли и сухой травы, присматривала самые богатые червями участки и тому подобное — короче говоря, занималась тем же, чем и в туннелях Халвера. Она мурлыкала себе под нос песенки, не вспоминавшиеся ей с детства и приходившие на ум неведомо откуда. Она укрепила старые туннели, еще лучше заделала входы в туннели, ведущие в направлении системы Халвера, и принялась расширять свою новую систему в противоположном направлении. Нору она устроила в туннеле, вырытом для нее Брекеном, — как он и говорил, в нем было слышно все, что творилось вокруг, как под землей, так и на поверхности. Покончив с работой, она неожиданно для самой себя уснула и спала, что называется, без задних ног до самого утра. Проснувшись, она выглянула наружу, хорошенько осмотрелась и наконец вновь вернулась в свои туннели, задавая себе вопрос: «Для чего мне все это? Что я буду делать в такой большой системе?»
Сентябрьская дымка тает на солнце в мгновение ока, и столь же мгновенно ее осенило: «Размножаться — вот что!» Ей представилось, как было бы славно, если бы она принесла осеннее потомство. Ру даже показалось, будто она слышит писк крошечных комочков, ползающих по склонам, где, как утверждали обыватели, жившие в Бэрроу-Вэйле, отродясь не бывало кротовьих семей. Уж слишком там опасная и суровая жизнь, — так говорили данктонские кроты.
Поэтому, когда она услышала сопение Брекена, расхаживавшего вокруг ее норы, она не смогла удержаться от счастливого смеха — видно, действительно ее жизнь наконец стала меняться к лучшему. Тем не менее она сделала вид, что появление Брекена ее нисколько не обрадовало, и, подобравшись к выходу, возле которого топтался молодой крот, недовольно произнесла:
— Брекен, теперь эта система моя. То, что ты когда-то останавливался здесь, вовсе не означает, что так будет и впредь.
Для пущей важности она даже тихонько зарычала и заскребла когтями по стенам туннеля.
Брекен припал к земле в крайнем недоумении и расстройстве. Да, он слышал и ее слова, и ее рык, но они совершенно не вязались с ее удивительным запахом. Ему приводилось не раз и не два пользоваться гостеприимством других кротов, но никогда еще его не встречали таким радушием, какое чувствовалось в этом необыкновенном запахе, которым веяло из туннелей Ру.
Брекен подошел ко входу в ее нору и вновь задумался, стоит ли ему в нее спускаться. Впрочем, он ни минуты не сомневался в том, что нападать на него Ру в любом случае не станет.
— Привет! — воскликнул он преувеличенно радостным тоном, увидев появившуюся в норе мордочку Ру.— Шел мимо, думаю, дай загляну...
На это Ру громко рассмеялась и вновь заскребла когтями по стенке, затем медленно отступила в глубь туннеля, тихонько пофыркивая и ворча. Брекен расценил ее маневры как приглашение и последовал за ней.
— О...— изумленно протянул он,— как много ты успела сделать!
Ру захихикала, будто Брекен сказал что-то чрезвычайно забавное. Разговор у них выходил странным, ибо состоял по большей части из хмыканья, фырканья и пустой болтовни, но Брекен неожиданно для самого себя получал от него огромное удовольствие. Помимо прочего, ему казалось — пусть система действительно принадлежала Ру, а он был в ней всего лишь гостем, что кротиха очень рада его появлению.
Внезапно Ру куда-то понеслась. Брекен остался на прежнем месте, и вскоре она вернулась с двумя червями. Они ели их молча, время от времени поглядывая друг на друга. Видно было, что Ру сменила гнев на милость, глаза ее смотрели на него нежно, пасть слегка приоткрылась. Осмелев, Брекен подошел к ней и стал обнюхивать ее ляжки, запах которых буквально зачаровал его. Ему нравилось все — запах, нежные касания, томные улыбки; казалось, Ру знает некий особый секрет, которым она могла бы поделиться с ним, Брекеном. Он поскреб ее лапой и попробовал привлечь к себе.
«До чего юн», — подумала она. Ру еще никогда не приходилось спариваться с таким молодым кротом. Когда же Брекен оказался на ней, она поразилась вновь, но на сей раз уже не его молодости, а силе его страсти. Она вновь залилась радостным звонким смехом.
Он не хотел расставаться с ней ни на минуту и после того, как все уже закончилось; они перешли в ее главную нору и легли спать. Ближе к вечеру Ру проснулась от того, что Брекен вновь принялся тыкаться в нее своим рыльцем, требуя повторения того, что они делали в туннеле. Она с готовностью исполнила все его желания, и он вновь уснул. Каким он был юным и каким непосредственным!
В следующий раз Брекен проснулся уже ночью. Он лежал свернувшись в клубок, ощущая рядом тепло ее тела. Он думал о последних двух днях и просто не мог поверить, что Кеан умер только вчера...
Когда наступило утро нового дня, Брекен понял, что волшебству и блаженству их брачных игр пришел конец. Ру явно хотелось, чтобы он поскорее покинул ее туннели. Они вновь принадлежали только ей и больше никому. Ей и ее будущему выводку. Впрочем, Брекен и не думал возражать против этого. Он попрощался с ней и послушно направился к выходу из системы по туннелю, не так давно вырытому им самим. Он шел и думал о Древней Системе, о таинственном Гроте Темных Созвучий и о седьмом туннеле, который мог — сумей Брекен пройти его до конца — привести его к новым открытиям.

@темы: Летнее солнцестояние, книги