14:03 

Летнее солнцестояние. Глава 14

Димена
Не целуй в нос спящего дракона.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

После того как Рун был вызван на допрос Ру, Ребекка покинула Бэрроу-Вэйл и отправилась в Вестсайд. Она тут же решила, что путешествие это будет необычным. Кто знает, чего именно она хотела: оказаться на лугу и почувствовать пьянящий запах трав, подняться на легендарные склоны и увидеть Камень или, возможно, встретиться с самим Брекеном? Впрочем, последнее желание вряд ли могло прийти ей в голову, поскольку с некоторого времени она стала побаиваться Брекена, представляя себе его исполином, подобным Мандрейку.
Ребекка никогда не была склонна к мечтательности, ибо ее настоящее не оставляло времени для праздных грез — ей вполне хватало того, что она видела, чувствовала и делала. Начало путешествия Ребекки совпало с началом осени в Данктонском Лесу, и это наполняло ее душу сладостными предчувствиями, ведь она знала о том, что осень — пора перемен.
На второй день, когда Рун и Мандрейк, находившиеся далеко на востоке, уже покинули систему Халвера, в которую их привела Ру, Ребекка увидела в лесу тысячи и тысячи поблескивавших росою паутинок. Сверкающие нити виднелись среди хитросплетений побегов ежевики, меж листиками плюща, на сухих ветках валежника. Вокруг них земля была особенно сырой, от нее поднимался пар. Солнце, выглянувшее после нескольких дней непогоды, — пусть оно уже и не припекало как прежде, — быстро прогрело землю.
Когда Ребекка выходила на поверхность, она то и дело встречалась с пауками, спешившими отступить в свои тенета, где они принимали угрожающую позу, поднимая длинные и тонкие передние лапки. Время от времени она касалась длинных тонких нитей, которые тут же рвались, отчего паутина сотрясалась и роняла сверкающие капельки воды на колючие побеги ежевики и опавшие листья, становясь почти невидимой.
Несколько позднее, когда Ребекка оказалась в более открытой части леса, она набрела на маленькую красную ягодку дикой земляники, оттененную вянущими зубчатыми листьями; здесь же рос высокий, словно куст, капрей, розовых цветов которого Ребекка, конечно же, не видела. Она почувствовала запах ежевики, которая до сей поры оставалась твердой и зеленой. Ребекка хотела попробовать ягоды на вкус, но наткнулась на колючки и отказалась от этой мысли.
Каждый новый звук, каждая новая картина наполняли ее блаженством и одновременно усиливали и без того немалое возбуждение: ей хотелось бегать по осеннему лесу, подобно лисице, или летать по небу вместе со смешными семенами одуванчиков, кружившими над прогалиной.
Ее с неудержимой силой потянуло на луг. Когда Ребекка достигла его границы, она отметила, что растения здесь выглядели гораздо свежее, чем в низине рядом с Болотным Краем, где она разговаривала с Розой. Ребекка не отважилась вступить в заросли высоких трав, между которыми то тут то там виднелись кусты боярышника. Для этого ей нужно было нырнуть под ограду из колючей проволоки, что не давала забредать в лес коровам. Ребекка стояла возле ограды, с интересом рассматривая открывавшиеся ей дали. Чем дольше она так стояла, тем больше ей здесь нравилось — о былых страхах она уже забыла. Она не боялась теперь не только луга, но и живших на нем кротов.
Шел уже третий день ее путешествия. Ребекка, совершенно забыв о времени, бродила как зачарованная от одного оседаете чуда к другому — нечто подобное уже случалось с ней весной и летом. Нервные белки то и дело скакали с ветки на ветку, стайки суетливых скворцов оглашали округу пронзительным криком, с высокого ясеня опадала листва (ясень теряет листву первым). Иное из того, что прежде казалось ей пугающим или, во всяком случае, малоприятным, стало вызывать у нее живой интерес — например, старый еж, бродивший по лесу с таким шумом, что впору было испугаться и деревьям.
На четвертое утро ее путешествия на лугах выпала сильная роса. Ребекка ночевала во временной норе, устроенной ею на лесной опушке. У нее возникло престранное ощущение, будто она меняется сама, а не просто наблюдает за происходящими в природе изменениями. Казалось, что день, едва начавшись, подчиняет ее своей воле, внушая те или иные эмоции и мысли. Как и всегда во время бодрствования, она очень хотела есть, но это ничуть не мешало ей испытывать едва ли не постоянное чувство довольства. Время не имело никакого значения. Она взяла за правило посвящать утро поискам пищи и только потом выбираться на поверхность. Ребекка была предоставлена самой себе и не ведала никаких забот. Ей хотелось покинуть поросшую травами лесную опушку и выйти к свежей зелени пастбищ. Прохладная роса приятно холодила ей лапы и брюшко.
Поскольку эта часть леса была обращена на запад, солнце еще не осветило ее своими лучами; близкий край луга тоже пока оставался в тени. Дальше, там, где трава была на солнце, роса уже высохла. Солнце поднималось все выше, а тени становились все короче. Тенистая, поблескивавшая капельками росы полоса быстро сужалась. Ребекка сидела возле своей маленькой норки, осматриваясь, прислушиваясь и принюхиваясь.
Если бы сейчас сам Мандрейк повелел ей покинуть это место, она, безусловно, ослушалась бы его, ибо внезапно учуяла такой умопомрачительный запах, что тут же забыла все на свете, — его-то она и жаждала услышать, пусть и не ведала об этом до последнего времени. На лугу же, откуда ни возьмись, появились два луговых крота, они весело играли друг с другом в прятки и догонялки. В это благодатное утро кроты могли плясать и смеяться, не думая о том, что лето осталось в прошлом, а грядущий день может принести с собой осеннее ненастье.
Эти кроты были заметно стройнее своих данктонских собратьев, не уступали в силе самым могучим вестсайдцам. Шкура же их имела несколько более светлый окрас. По-видимому, они знали друг друга так хорошо, что им не было нужды переговариваться. Кроты смеялись, катаясь по траве, забавляясь и дурачась, постепенно они приближались к темной стене деревьев, высившейся на западе, тень от которой все еще падала на луг.
Легкий утренний ветерок, дувший со стороны луга, донес их запах до Ребекки. Сильный, острый запах самцов, от которого кружилась голова. Они были все еще слишком далеко. Ребекке вдруг захотелось побежать им навстречу, чтобы самцы (она пока не знала, что их двое) смогли заметить ее. Она действительно побежала или, вернее, пошла в танце туда, откуда слышался этот сильный необычный запах, непохожий на те запахи, которые она слышала в Данктоне. Она танцевала так самозабвенно, что совершенно позабыла о всех мыслимых и немыслимых опасностях, которые могли угрожать ей в эту минуту. Ее звали Ребеккой, осенний воздух дышал свежестью, ей хотелось найти себе пару, а где-то совсем рядом был самец...
Он бежал сломя голову, то заныривая в норы, то выскакивая из них, дальше и дальше, то и дело оглядываясь на своего товарища по играм. Все дальше и дальше...
— Кеан! Кеан! — закричал крот, бежавший за ним, в низком голосе которого чувствовались властные нотки. — К лесу без меня не подходи — вдруг там на опушке данктонские кроты? Кеан!
Он произносил это имя ласково и одновременно весело, нисколько не опасаясь того, что с его товарищем может что-то случиться. В такое утро, как это, нужно было радоваться жизни, а не таиться от нее.
Кеан, смеясь, бежал все стремительней, влекомый пьянящим ароматом трав. Бежал и... упал. Повалился наземь. Ребекка. Ребекка и Кеан. Кеан принюхался, пытаясь понять, нет ли поблизости других самцов.
— Кеан... Кеан!
К ним приблизился еще один крот. Все трое безмолвно смотрели друг на друга, припав к земле. Травы не успели просохнуть от росы, хотя тень деревьев уже отползла к самому лесу, — теперь то место, на котором сидели кроты, было освещено солнцем. Поблескивавшая капельками росы шкурка Ребекки играла на солнце. Все трое часто дышали.
Ребекка пришла в себя первой. Она хотела изобразить презрительную усмешку, но вместо этого прыснула от смеха, вскочила и бросилась к лесу. Заметив в тени холодные капли росы, она передумала и вновь выбежала на залитый солнцем луг. Кеан с низким рыканьем побежал за ней. Набравшись смелости, Ребекка остановилась и посмотрела в его сторону. Он бежал за ней подчеркнуто грациозно — лапы двигались размеренно и красиво, рыльце слегка подрагивало.
Он потряс ее своей красотой — каждое его движение было настолько изящным, что ей хотелось подбежать к этому необычному кроту, потрогать его лапой, поиграть с ним в какую-нибудь веселую игру.
— Меня зовут Кеан, — сказал он, встав прямо перед нею.
Ребекка смотрела на него, слегка склонив голову набок. Спинка ее чувствовала приятное тепло солнечных лучей, лапы поблескивали росой.
Справа она увидела второго крота, смотревшего то на нее, то на своего товарища.
— А я — Стоункроп, если, конечно, это вам интересно.
Ребекка рассмеялась и, вздохнув, перевела на него взгляд. Этот крот был потяжелее и помощнее Кеана, шкура его была темнее. Она вновь посмотрела на Кеана.
— Кто ты и откуда? — спросил Кеан. Этот ритуальный вопрос Ребекка слышала и прежде, но серьезно его задавали ей впервые.
— Я — Ребекка из Данктонского Леса.
Когда Ребекка назвала свое имя, она вдруг почувствовала себя более важной или, скорее, более «настоящей» (если так можно выразиться), чем прежде, — она словно вышла из тени былого и впервые стала самой собой. Не ожидая дальнейших расспросов, она прошмыгнула между кротами и припустила во всю прыть, услышав голос Кеана, назвавшего ее по имени. Стоункроп громко рассмеялся (Ребекке всегда нравились самцы с низким громким голосом), и тут же они затеяли веселую возню, принявшись гоняться друг за другом, кататься по теплой сухой травке и бороться — лапа на морде, морда на ляжке, ляжка на лапе. Едва один из них начинал смеяться, двое других подхватывали его или ее смех — высокий звонкий смех Ребекки сливался с низким смехом самцов и их довольным рыканьем.
Утро, согретое теплыми лучами сентябрьского солнца, обратилось в день, прохлада тени отступила к самой границе леса. Кроты угомонились, спрятавшись под кустом чертополоха, росшим достаточно далеко от леса; рядом с ними находился вход в туннель, через который два крота и вышли к лесной опушке.
— Так, значит, вы — луговые кроты? — спросила Ребекка, прекрасно чувствовавшая себя в их компании. — А мне говорили, будто вы злые и коварные!
— А о вас говорят, будто вы черные и мрачные, — сидите в тени и колдуете! — усмехнулся Кеан.
Они принялись оживленно болтать. Новые знакомые задали Ребекке столько вопросов, что она не смогла бы ответить и на половину из них. Самцов немало поразил тот факт, что у обитателей Данктонского Леса имелось такое особое место, как Бэрроу-Вэйл, ибо, по словам Стоункропа, луговым кротам хватает для болтовни и того места, где перекрещиваются коммунальные туннели.
Им было известно о Данктоне куда больше, чем полагала Ребекка, знавшая о том, что обитатели двух систем не поддерживают друг с другом никаких отношений. Например, она действительно не имела ни малейшего понятия о том, как и где живут луговые кроты. А ее новые друзья слышали даже о Камне. Правда, они считали, что «он очень опасен и охраняется не менее опасными кротами-призраками Данктонского Леса, способными превратить лугового крота в корень дерева одним своим взглядом. Дух такого крота освободится только после того, как это дерево умрет, а его корни сгниют...»
— И что же тогда произойдет? — полюбопытствовала Ребекка, прежде никогда не обращавшая особого внимания на корни, которые теперь представлялись ей чем-то зловещим и страшным.
— Этого никто не знает, — ответил Стоункроп. — Что до меня, то я этому вообще не верю. — Он посмотрел на Ребекку и с интересом спросил: — Сама-то ты бывала возле Камня?
— Нет. Он находится слишком далеко от моего дома. Я хотела туда сходить... Даже пошла в нужную сторону... да вот только вышла к лугу. Но я знаю, что ничего плохого в этом месте нет. Этот Камень защищает нас, понимаете?
— А правда, что в Данктонском Лесу живут летописцы? — спросил Кеан.
— Летописцы? — Ребекка не совсем понимала, что он имеет в виду. Они были героями некоторых историй, рассказанных ей Сарой. Насколько она знала, никто никогда не видел никаких летописцев. — Нет, какие там летописцы... Говорят, когда-то давным-давно они приходили к нам в Данктон, только совсем ненадолго... — Она немного помолчала и в свою очередь спросила: — А что там, за пастбищами?
— Не знаем. Мы никогда туда не ходили, верно, Стоункроп?
— Еще бы! Это слишком опасно. Но, честно говоря, мне всегда хотелось там побывать — что это за крот, если он боится всего на свете?
— А не живет ли в луговой системе Роза? — спросила Ребекка. — Целительница Роза?
— Где-то возле болот, верно, Кеан?
— Верно, — согласно кивнул Кеан. — Только не знаешь наперед, где она появится в следующий раз.
Ребекка рассмеялась: в этом системы не отличались.
Из леса доносилось птичье пение. Она услышала его только теперь, когда разговор сам собой подошел к концу. На лесной опушке шумно резвились две сороки, оглашавшие окрестности оглушительным стрекотом. Одна из птиц время от времени вылетала из леса на открытое место, и тут же к ней устремлялась другая. Так, то появляясь, то исчезая за деревьями, они играли друг с другом, наслаждаясь каждой минутой, каждым мгновением этого чудного дня.
Стоункроп внезапно встал и направился к норе:
— Я пошел, а вы подыщете себе какую-нибудь нору... Не бойся, Кеан. Я никому ничего не скажу — зачем нам лишние слухи?
Ребекка сделала несколько шагов в том же направлении и попрощалась со Стоункропом, еще раз ощутив его необыкновенную мощь и силу. В отличие от своего товарища, Кеан был изящен и легок в движениях, а Стоункроп (на которого она, кстати говоря, не произвела особого впечатления) мог сравниться своею силой с самим Мандрейком. Но если мощь того производила впечатление чего-то ущербного и темного, сила лугового крота была чистой и светлой.
Стоункроп посмотрел Ребекке в глаза.
— Заботься о нем, Ребекка. Он мне очень дорог, — сказал он сильным и твердым голосом.
Кеан наблюдал за ними со стороны — он и хотел и не хотел, чтобы брат покидал его и Ребекку. Она тем временем отошла от Стоункропа, чья неожиданная суровость немного напугала ее. Ей еще сильнее захотелось провести остаток этого дня с грациозным Кеаном.
Они вновь направились к лесу, играя и дурачась, как прежде, то и дело касаясь друг друга мордочками и лапами, — то Ребекка вела за собою Кеана, то Кеан вел за собою Ребекку. Ей нравилось, когда Кеан касался ее своим могучим плечом — такой большой и такой сильный. Он касался ее все чаще, прижимался к ней все сильнее и сильнее, испытывая необоримое, усиливавшееся от минуты к минуте желание.
Они бежали от полуденной жары в укромную темноту ее временной норы.
Он принялся обнюхивать Ребекку, касаясь ее своим рыльцем так нежно, что она стала вздыхать и постанывать от удовольствия. Его же дыхание становилось все тяжелее и тяжелее. Наконец он прижался к ней и, застонав, опустил свои лапы ей на спину, привлекая ее к себе... Она покорно исполнила его желание и мягко подалась ему навстречу, спеша одарить его теплом и нежною лаской.
С Руном вся она была исполнена напряженного ожидания, с Кеаном — блаженнейшего покоя. Она чувствовала тяжесть его тела, скольжение его брюха по ее спине; запах, источаемый его телом, становился все сильнее и сильнее. Его передние лапы лежали на ее плечах, она видела над собой его мордочку, чувствовала его тепло и силу. Она принадлежала ему, а он ей: его лапы были ее болью, его дыхание — ее стонами, его шерсть — ее шерстью, ее тепло — его жаром, ее мягкость — его радостью, ее глубины — его светом, его сила — ее силой, и их сила — ее светом...
— Ребекка, Ребекка...— шептал Кеан. Ее тело стало для него таким же большим и теплым, как его родная пещера; ей же его тело казалось таким же знакомым и безопасным, как вся ее система. Каждое их слово было вздохом, исполненным блаженства и любви, — как непохожи были они на все те слова, что говорились ими прежде! Два невинных крота в темноте норы... Если бы их радость была зримой, она походила бы на нежные лепестки лесных цветиков, на изменчивое отражение солнечных лучей в подернутом рябью пруду...
— Ребекка, о, Ребекка...— стонал Кеан.
— Кеан, мой Кеан...— вторила она ему, чувствуя сладостную истому, охватившую ее тело.
Зло. Оно таится в самых дальних уголках леса, куда никогда не заглядывает солнце. Оно взрастает мраком и ядовитым морозником, источающим зловещий смрад.
Зло. Оно прячется в тени, наблюдая за тем, как радуются свету невинные создания. Оно принимает тысячу обличий — омерзительных, как болезнь, и неуловимых, словно змея.
Зло. Не было лучше имени для Руна, умевшего, как никто, вынюхивать добродетель и обращать ее аромат в зловоние развращенной невинности.
Рун. Он мгновенно почуял, что где-то за Вестсайдом происходит нечто радостное и светлое, нечто такое, во что он с наслаждением впился бы своими бесцветными когтями. Это было как-то связано с Ребеккой, покинувшей Бэрроу-Вэйл, прежде чем он вернулся из туннелей Халвера, но отправившейся вовсе не в свою систему, как сообщил ему нарочный, вернувшийся оттуда. Рун, не мешкая ни минуты, отправился в Вестсайд.
Как он узнал, куда ему следует идти? Кто скажет, что движет тенями? У Руна же, в отличие от тени, имелись когти — страшные острые когти; его появление не просто предвещало беду, оно было бедою.
Оставив Бэрроу-Вэйл, Рун бесшумной тенью скользнул в сторону Вестсайда. Он обнюхивал и осматривал каждый туннель и каждую нору, не зная толком, чего именно он ищет, но нисколько не сомневаясь в том, что найдет искомое.
Ему действительно удалось отыскать их неподалеку от лесной опушки. Подобно голодному лису рыскал он туда-сюда, пока не нашел нору, из глубин которой слышался запах Ребекки и... запах самца. Рун усмехнулся, растопырил когти и смело нырнул в туннель, предвкушая усладу убийства. Он боялся одного-единственного крота во всем Данктоне, и этим кротом, естественно, был Мандрейк.
Едва почуяв его запах, Ребекка внутренне напряглась и повернулась ко входу в нору.
— Там другой самец? — тихо спросил Кеан, встав возле входа в туннель и спокойно приняв оборонительную позу.
— Это Рун... Данктонский старейшина. Он очень опасен, Кеан, он дерется насмерть.
Кеан громко рассмеялся. Стоункроп, его брат, смеялся там, на лугу, точно так же. Громко и язвительно. Кеан не боялся Руна.
Тем временем Рун молча подобрался ко входу в нору, прикинул размеры туннеля и возможности его блокирования, а также размеры самой норы, в которой затаились Ребекка и ее возлюбленный. Рун любил поединки, тем более что результат их был известен ему заранее.
Выиграть бой у крота, находящегося во временной норе, где нет других выходов и негде развернуться, не составляло особого труда. Все, что нужно было сделать Руну, это взмахнуть своей длинной лапой и почувствовать на когтях мягкую шерсть или, еще лучше, мягкое рыльце противника.
Тем не менее Кеан смеялся. Во время игр со Стоункропом он много раз оказывался в такой позиции и прекрасно знал, как действовать. Вместо того чтобы ринуться вперед (как поступило бы большинство кротов) и оказаться в лапах противника, он резко отступил назад, оттолкнув Ребекку к дальней стенке норы. В тот же миг Рун попытался ударить увертливого Кеана. Когти злодея скользнули по его шкуре, не причинив ему никакого вреда. Рун на мгновение замешкался, соображая, что ему делать дальше, и Кеан не замедлил воспользоваться этим, с силой ударив Руна по верхней мясистой части его лапы. Тот взревел от боли и отдернул ее назад.
Кеан продолжил наступление. Рванувшись вперед, он нанес удар левой лапой. Его острые когти вонзились в левое плечо противника, едва не задев его морды. Атака была молниеносной — в следующее мгновение он уже стоял в задней части норы, припав к земле неподалеку от испуганной Ребекки. Они слышали хриплое дыхание Руна, готовившегося к новой атаке.
Вновь все пришло в движение. Ребекка услышала рык метнувшегося вперед Кеана и зловещее шипение Руна — кроты сцепились возле самого входа в нору. На фоне светлой шерсти Кеана шкура Руна казалась черной. Кеан стал теснить Руна к выходу из норы.
— Будь осторожен, Кеан, — закричала Ребекка. — Это не обычный крот, это — Рун. Будь осторожен.
Кеан никогда не отличался особой осторожностью, а отступление Руна навело его на мысль, что этот поединок он выиграет без труда. Услышав предупредительный крик Ребекки, он рассмеялся и еще смелей пошел в наступление. Но голос Ребекки придал сил и Руну.
Он уже понял, что его противник молод, силен и неглуп. Значит, одолеть его можно только обманом и коварством. Рун ненавидел этого крота не только и не столько за то, что он стал супругом Ребекки, но, главным образом, за то, что он принадлежал к племени луговых кротов. Запах свежескошенной травы, исходивший от Кеана, приводил Руна в бешенство.
Он медленно отходил назад, то и дело уворачиваясь от хлестких ударов молодого лугового крота и думая о том, когда и как нанести ответный удар, который позволил бы ему разом покончить с противником.
Кеан все наседал, хотя прежняя его горячность сменилась известной настороженностью, — он оценил по достоинству умение Руна уходить от ударов и перекрывать туннель так, что противник не мог прошмыгнуть мимо него, не напоровшись на его острые когти. Кеана поразило и то, как Рун владел собой, — он сражался совершенно молча — без обычного для дерущихся кротов рыка и крика.
В какой-то момент — Кеан сделал это едва ли не сознательно — он позволил себе небольшую небрежность и тут же едва не поплатился за свое легкомыслие — Рун сделал резкий выпад вперед, оцарапав острым когтем щеку Кеана. Быстрота его реакции показала Кеану, что отступление Руна носит чисто тактический характер.
Кроты замерли — каждый из них внезапно понял, что имеет дело с противником, способным преподнести другому немало неприятных сюрпризов.
Первым пришел в себя Рун. Он неожиданно развернулся и понесся к выходу из туннеля. Подобный маневр он совершал уже не раз и не два, хитростью побеждая более сильных противников. Кеан грозно заревел и бросился за ним. Ребекка вновь взмолилась:
— Будь осторожен, это — Рун.
Более страшного имени для нее не существовало.
Ее предупреждение было не лишним. Рун знал, что любой крот, прежде чем выйти на поверхность, на миг приостанавливается, испытывая инстинктивное нежелание покидать безопасную темноту туннелей. В этот момент другой крот (в данном случае Рун) может неожиданно атаковать растерявшуюся жертву и при удачном стечении обстоятельств нанести ей смертельный удар.
План Руна наверняка сработал бы, не устраивай его противник шутливых боев со Стоункропом, о воинской доблести и непобедимости которого на пастбищах слагались легенды. Трюк, который хотел применить Рун, был далеко не нов. Стоункроп изобрел своеобразный ответ на него, заключавшийся в том, что преследователь использовал для передвижения только задние лапы, удерживая передние конечности занесенными для удара, что сделал в этой ситуации и Кеан.
Этот раунд их борьбы не закончился ничем. Кеан все-таки пропустил удар Руна, пришедшийся ему в плечо, но тут же ответил на него ударом в морду противника. Здесь, на поверхности, они уже не были скованы в движениях норой или туннелями и, вцепившись друг в друга, кубарем покатились по земле, пытаясь вырвать когтями задних лап внутренности противника или прикончить его ударами передних конечностей.
Небо быстро затягивалось тучами. Было уже позднее утро, но казалось, что на землю вновь спустились сумерки. В лесу стало совсем темно. Упали первые капли дождя — одна, другая, третья, — и тут же хлынул настоящий ливень.
...Далеко на востоке, на верхних склонах холма, появился Брекен. Он оставил Ру в ее новой системе и направился к Камню, нависавшему над Данктонским Лесом подобно грозовой туче...
Дождь припустил по-настоящему. Рун почувствовал, что Кеан превосходит его в физической силе и не уступает ему в хитрости. Будь удача на его стороне, он мог бы одолеть своего соперника, но что такое удача и как можно на нее полагаться? Зачем рисковать, если ты можешь одолеть соперника безо всякого риска? В Данктоне жил крот, который был много сильнее их обоих и без малейших колебаний убил бы супруга Ребекки, тем более что тот пришел в лес с луга.
Ливень стал еще сильнее. Потоки воды смешивались с кровью, текшей из их ран, слепили и оглушали противников. У Руна в голове родился новый коварный план...
Тем временем Кеан предпринял очередную атаку. Теперь, когда они оказались на поверхности, он действовал куда смелее и увереннее. Уже в следующее мгновение он серьезно ранил соперника в бедро. Рун тут же решил, что с него хватит. Он начнет отступать в лес, но так, чтобы еще больше раззадорить Кеана, и постепенно доведет его до вестсайдских земель, где лугового крота будет ждать верная смерть... Еще лучше было бы заманить противника к логовищу Мандрейка, который с удовольствием расправился бы с этим дерзким чужаком...
Рун побежал в глубь леса, время от времени оглядываясь назад и злобно шипя. Кеан забыл обо всем на свете, в том числе и о Ребекке, ожидавшей его в норе на опушке; им овладела безумная жажда крови, он мечтал только об одном — растерзать своими когтями этого темного и злобного данктонского крота.
Когда они скрылись за деревьями, Ребекка осторожно вылезла из норы и прислушалась к шуму, удалявшемуся в направлении лесной чащи. Ей хотелось последовать за ними и помочь Кеану одолеть Руна. Но в брачных поединках — а этот бой явно относился к таковым — самке возбранялось принимать одну из сторон и влиять на исход схватки. Ребекка чувствовала сердцем, что ей нужно поспешить за ними и прийти на подмогу Кеану, однако она так и сидела возле норы, надеясь, что он вернется с минуты на минуту с когтями, красными от крови Руна.
Грозовые тучи становились все чаще, все темнее. Кеан, распаленный недавней схваткой, не оставлял попыток догнать Руна, тот же спешил попасть в населенную кротами часть леса. Нет, не суждено было Ребекке дождаться своего возлюбленного...
Ребекка уже поняла это — с каждой минутой камень, легший ей на сердце, становился тяжелее и тяжелее. Шум дождя сбивал ее с толку и лишал сил — она уже не понимала того, что происходит, куда подевался ее любимый, жив он или мертв... Она сделала несколько робких шагов в том же направлении, в котором скрылись самцы, и позвала Кеана, но единственным ответом на ее зов был шум дождя и холодный блеск мокрой листвы. Она вернулась в нору, решив подождать его там.
Через какое-то время ей вдруг стало страшно за Кеана, а немного погодя — и за себя. Если Кеан проиграет бой, Рун наверняка вернется сюда... Но разве он может проиграть? Ребекка задумалась.
Последние сутки были проникнуты таким блаженством и счастьем, что внезапное появление Руна, пришедшего вместе с грозовыми тучами, потрясло Ребекку до глубины души. Она в один миг лишилась того, к чему так стремилась и чего искала все эти месяцы. Она осталась совсем одна — испуганная, неуверенная в себе, сомневающаяся в том исполненном жизни и радости импульсе, что привел ее к лугу. Поток ее страхов походил на низвергавшиеся с небес потоки дождя.
Перспектива возможного возвращения Руна вынудила ее вновь выбраться на поверхность, хотя Ребекка и не представляла, куда она теперь может отправиться. Сначала она решила идти к Вестсайду, но тут же сообразила, что рискует столкнуться там с Руном. Идти на пастбища в одиночку — без Кеана или Стоункропа — было еще более опасно, тем более что огромное стадо коров стояло сейчас возле самой изгороди, копыта их были перепачканы грязью.
Не зная, что делать, она повернула на юг, туда, где высились склоны Данктонского Холма. Но что она могла найти на них, кроме одиночества и пустоты? Теперь, когда рядом с ней не было ее любимого, все представлялось ей одинаково безнадежным и пустым.
Подобное может произойти с любым кротом, кем бы он ни был. Свет солнца внезапно меркнет, каждая капля дождя, ударяющая о землю, напоминает о том, что ты один в этом сумеречном мире и срок твоего скорбного одиночества — вечность. Но — пусть солнце скрылось от тебя — знай, тебя могут осенить лучи незримого света, тихого и далекого, что касаются не ума, но сердца. Свет этот, призрачный и неуловимый, может увести тебя дальше, чем сияние тысячи солнц.
Подобный свет и коснулся ее души в эту минуту — она вняла его зову и стала подниматься к западной части склонов, стараясь идти вдоль лесной опушки; она поднималась все выше и выше, дубы сменились высокими стройными буками, которые даже сейчас, в дождь, придавали лесу особую торжественность и достоинство. Каждый огромный бук, встававший на ее пути, был ее поводырем и помощником; мощные гладкие стволы покрывал нежно-зеленый лишайник, который в сумраке этого ненастного дня, казалось, светился. Ребекка вряд ли думала, куда именно она идет, но, стоило ей сбиться с пути, ведшего наверх, громады деревьев тут же указывали ей нужное направление, словно зрячими были они, а не она. Выше и выше, пока бесконечный подъем не закончился и она не оказалась на большой поляне, где шум дождя стал особенно громким. В центре ее находился Камень, основание которого было оплетено корнями огромного бука. Камень... На западной стороне прогалины сидел мокрый крот, казавшийся частью этой поляны, он был несколько меньше Кеана и смотрел прямо перед собой.

Брекен сидел на этом месте уже несколько часов, с тех самых пор, как пошел сильный дождь. Несколько дней, проведенных с Ру в старых туннелях Халвера, должны были бы развеять щемящее чувство одиночества, однако привели к обратному эффекту. Он ушел из ее норы в тот самый момент, когда на землю упали первые капли дождя, и, не раздумывая, пошел в гору, к Камню. Он возвращался к Камню.
Брекен долго-долго смотрел на него, испытывая разом умиротворение и раздражение, вызванное тем, что Камень просто существует, но «ничего не делает». Теперь его раздражал и Халвер, говоривший, что все на этом свете подвластно Камню. Как мог поверить в это одинокий, потерянный Брекен?
Все кончилось тем, что он горько заплакал, — отчаяние, порожденное безысходным одиночеством, было столь глубоким, что тело его буквально сотрясалось от рыданий. Слезы смешивались с каплями дождя, падавшими ему на мордочку, и стекали на землю. Он отвернулся от Камня и направился к западному краю поляны, что был обращен к Аффингтону, где, по слухам, жили Святые Кроты.
Через какое-то время Брекен стал разговаривать с Камнем, оставшимся у него за спиной, и с Аффингтоном, находившимся в неведомой дали, даже и не подозревая о том, что, по сути, он творит молитву. Ему нужны были силы, и он испрашивал их у Камня. Он просил силы, необходимой для продолжения исследований Древней Системы. Он молил Камень о помощи.
Ветер набросился было на деревья, которые принялись раскачиваться и хлестать друг друга мокрыми ветвями высоко над головой Брекена, но вскоре утих, а дождь все лил и лил. Вода стекала ручейками по стволам деревьев, превращая прелую прошлогоднюю листву в пропитанный водой холодный ковер.
Какой стоял шум! Однообразный, неумолчный шум дождя, в котором тонули все прочие звуки — торопливые перебежки лисицы, кроличьи метания, кротовьи потасовки. Все живое попряталось по норам. Лес опустел, как давно заброшенный туннель.
На Брекена снизошли удивительный покой и мир. Он вдруг совершенно ясно осознал, что он действительно одинок и точно так же одиноки Мандрейк и Рун, рыскавшие в поисках несуществующего Крота Камня. Одинокий крот может жить где угодно, и если уж Камень привел его в Древнюю Систему, значит, он может пройти ее до конца.
В тот момент, когда Ребекка начала свое утомительное восхождение на холм, Брекен испытал необычайное умиротворение, последовавшее за слезами искренней молитвы, исходившей от самого сердца. Слова, коим его некогда научил Халвер, зазвучали в его сознании вновь, и он наконец понял их смысл.

Милости обличья,
Милости добродетели,
Милости страдания,
Милости мудрости,
Милости верных словес,
Доверия милости,
Милости благообразия...

И тогда его разум на время замолк, и он увидел за непроницаемым, бесстрастным ликом Камня мир доверия и любви...
Ребекка очень устала, ее лапы страшно ныли, голова кружилась. Она замерла на краю поляны, посреди которой возвышался огромный Камень; она смотрела на него во все глаза, совершенно не обращая внимания на мокрого насквозь крота, сидевшего справа от нее. Камень поразил Ребекку своими размерами и величием, рядом с ним она казалась себе ничем, теряла себя в его мощи.
Она совершенно промокла и продрогла, но недавние страхи и смятение оставили ее; теперь ей хотелось только одного — поскорее вернуться в туннели Данктона, где она сможет передохнуть, перед тем как отправиться на поиски Кеана.
Она осторожно приблизилась к кроту, сидевшему на краю прогалины; ей не хотелось нарушать его покой, тем более что он, судя по всему, и не подозревал о ее присутствии. Заросли пролесков, росшие вдоль опушки, позволили ей подойти достаточно близко. Неизвестный крот сидел так недвижно, что казался мертвым; его взгляд был устремлен куда-то на запад — в неведомую туманную даль. Будь животное мертвым, его мокрая шкура казалась бы тусклой, но у этого крота шерсть лоснилась и блестела, отражая свет западной части небес, где тучи уже начинали расходиться.
Она все смотрела и смотрела на него, чувствуя исходящее от него ощущение полнейшего мира, пусть сам этот маленький крот казался ей едва ли не испуганным. Немного поразмыслив, Ребекка решила, что видит перед собой еще одного лугового крота. Ей и в голову не приходило, что это может быть Брекен, ведь тот представлялся ей огромным, словно Мандрейк или Стоункроп, и совершенно бесстрашным... Как ей хотелось вернуться в туннели Данктона, где она могла бы обсохнуть и согреться! Но вернуться туда без посторонней помощи она уже не могла — приведшая ее на вершину холма сила покинула ее. Если она что-то и чувствовала, так это немыслимое изнеможение.
Дождь мало-помалу стал затихать, вскоре его монотонный шум сменился стуком отдельных капель, падавших с деревьев. Небо стало очищаться от туч.
Неизвестный крот, за которым все это время наблюдала Ребекка, повернул голову в ее сторону. Ни она, ни он не знали, что пережил недавно другой, но Брекен мгновенно понял, что кротиха, появившаяся на вершине холма словно ниоткуда, чувствует себя потерянной и глубоко несчастной; Ребекка тоже увидела его одиночество и тоску. Это и дало ей силы заговорить с ним, хотя еще недавно она не только заговорила бы с этим кротом, но бросилась бы к нему так, что его глаза засветились бы радостью, уловив малую толику ее жизненной силы, как это бывало с ее братьями, Меккинсом и Розой. То же самое — пусть она и не догадывалась об этом — порой случалось и с Мандрейком.
Но сейчас у нее едва ворочался язык от усталости, а потому она сделала несколько шагов вперед и сказала:
— Я заблудилась. Как мне вернуться в систему?
Услышав слово «система», Брекен глянул вниз, туда, где находился Данктон, вновь вспомнив о том, что сам он уже не является частью этой системы. Он не имел к ней никакого отношения. У него не было ни малейшего желания возвращаться туда, но ему было приятно, что его попросили о помощи. Он внимательно посмотрел на Ребекку. Она... от нее веяло необычайной теплотой или, скорее... Нет, он не мог ни выразить этого чувства, ни даже осознать его сколь-нибудь ясно.
— Я из Данктона,— добавила кротиха.
Она могла и не говорить этого — от нее явственно пахло лесом, и Брекену неожиданно вспомнился прогретый солнцем Бэрроу-Вэйл.
Впервые в жизни (со времени игр с Уиттир и Рутом) его просили указать путь, что давало ему возможность лишний раз поупражняться в ориентировании.
— Идем, — сказал он неожиданно довольным тоном. — Я покажу тебе дорогу.
Он прошмыгнул мимо кротихи и повел ее вниз, к одному из входов в систему, находившемуся под склонами. Брекену нравилось бежать вниз по мокрой листве, поворачивая то в одну, то в другую сторону, чувствовать позади дыхание другого крота, послушно следовавшего за ним. Остановившись возле нужной норы, он даже испытал некоторое сожаление от того, что путешествие это было таким кратким.
— Вот мы и на месте! Я же говорил, что это несложно.
Ему хотелось задержаться возле норы еще и поговорить с кротихой, но ее взгляд, обращенный на него, лишил Брекена дара речи, она же шагнула вперед и коснулась своей лапкой шрама на его плече. Она сделала это так ласково, что душа его затрепетала. Ему захотелось подойти к ней, дотронуться до нее, погрузить рыльце в мягкую шерсть на ее шейке... Это чувство так устрашило его, что теперь ему уже хотелось как можно быстрее сбежать и от кротихи, и от всего так или иначе связанного с той системой, в которой некогда жил и он.
— Как тебя зовут? — спросила она нежно.
— Брекен, — выпалил он, затем резко отвернулся от нее и устремился наверх. Он тут же испытал чрезвычайное облегчение от того, что остался один, хотя все еще ощущал на плече ласковое прикосновение ее лапки, — единственное, о чем он сейчас сожалел, так это о том, что не узнал имени этой кротихи.
— Меня зовут Ребекка! — кричала она ему вслед, но он уже не слышал ее крика, не видел того, как она побежала за ним, остановилась, обвела взглядом склоны и поспешила ко входу в туннель, который должен был привести ее в родную систему.

@темы: книги, Летнее солнцестояние

   

Данктонский лес

главная