Димена
Не целуй в нос спящего дракона.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Унылая одинокая весна сменилась ранним исполненным радости летом. В апреле Сара принесла потомство, и у Ребекки появился веский повод для того, чтобы покинуть родную нору и поселиться в собственных туннелях. Она стала подумывать о том, чтобы вообще уйти из Бэрроу-Вэйла и тем самым избавиться от опеки Мандрейка. Правда, в последний момент настроение ее круто переменилось. Возможно, она чувствовала, что за его подчеркнутой враждебностью скрываются нежные чувства, глубиною которых определялась резкость его нападок.
Конечно же, ей было приятно, когда в конце апреля он отвел ее в сторонку и сказал: — Пришло время оставить родную нору, Ребекка. Но смотри — не уходи слишком далеко, я буду присматривать за тобой. Я покажу тебе одну нору, которая находится неподалеку...
Ребекка весьма удивилась тому обстоятельству, что нора, о которой шла речь, оказалась пустой; много позже она узнала о том, что Мандрейк просто-напросто изгнал ее обитательницу, носившую имя Ру, пригрозив ей смертью. В апреле она об этом не подозревала, и забота Мандрейка тронула ее до глубины души. Она с удовольствием заняла предложенную нору и стала с нетерпением ждать лета. Ребекка очистила все ходы и туннели своего нового дома и натащила в нору пахучих трав и листьев. Она открыла два новых входа; из одного можно было любоваться утренним, из другого — вечерним, предзакатным светилом.
Она настолько увлеклась этими делами, что совершенно забыла о Саре и вспомнила о ней только в начале лета, когда ее детеныши стали разбредаться кто куда. Мать и дочь вновь стали друзьями. Они разговаривали о цветах и деревьях, Сара рассказывала ей об обычаях землероек и полевок, смеясь над их драками и проказами. Она стращала Ребекку лисами и совами.
Весенние цветы, покрывавшие землю толстым ковром, исчезли с появлением первой листвы, в тени которой могли расти только куда менее привлекательные растения, боявшиеся солнечного света. День ото дня Ребекка становилась все смелее и смелее, пока наконец она не отправилась в поисках цветов на край луга. Помимо прочего, она побывала и в двух достаточно открытых местах, находившихся неподалеку от Болотного Края, если бы не запах сырости, который показался ей странным и неприятным. Его источали мох и грибы, обильная поросль которых покрывала стволы двух поваленных трухлявых деревьев и тяжелый сырой валежник.
Впрочем, подобные походы за цветами перемежались с длительными периодами относительного бездействия, когда она целыми днями неподвижно сидела возле входа в свою нору, присматриваясь и прислушиваясь к лесу. Летние звуки были лишены исступленности, присущей звукам весенним, однако превосходили их богатством и полнотою. Возле одного из входов в ее туннель росла пара молодых дубков, окруженных зарослями ежевики и котовника. Именно в этом месте пара соловьев устроила гнездышко, в котором и подрастали их птенчики, вылупившиеся в середине июня.
Уже начался июль. Ребекка любила наблюдать за тем, как птицы снуют меж кустами подлеска, разыскивая паучков и червячков. Время от времени они усаживались на нижние веточки деревьев и начинали самозабвенно выводить переливчатые трели, начинавшиеся робким «чик-чирик» и заканчивавшиеся звонким и мощным «пиу-пиу», которое можно было услышать и в самом дальнем конце ее норы. Ночи, начинавшиеся этим пением, казались Ребекке чем-то совершенно особым.
«Ее» соловьи нередко участвовали в разноголосом хоре дроздов, поползней, крапивников и синиц. Порой к ним присоединялись и дикие голуби, жившие на лесной опушке. Пташки эти то шныряли по земле, роясь в опавших листьях, то порхали где-то в вышине, перелетая с ветки на ветку. А как пахла свежая зелень! Запах этот нравился Ребекке больше всего на свете.
Она привыкла к звукам, которые прежде вызывали у нее страх, — к суетливым шумным перебежкам ежа, к жужжанию назойливых ос и степенных жуков.
Ребекка старалась держаться возле своей норы, боясь, что голод или усталость могут вынудить ее устроить временное убежище в каком-то совершенно незнакомом ей месте. Скажем, она долго боялась ходить в Истсайд, потому что однажды ей пришлось там заночевать. И надо же такому случиться, что именно в ту ночь там подрались два барсука, крики и визг которых слышались во всей округе. Ребекке казалось, что еще немного, и эти чудища провалятся к ней в нору. На самом деле драка происходила далеко в стороне, на берегу ручья, изрытом огромными барсучьими норами. Но откуда Ребекка могла знать об этом? Ее перепугали не только ужасные звуки, но и острый барсучий запах, которым пропахла вся округа. Она сидела в своей маленькой норке едва живая от страха.
Но больше всего ее пугало леденящее кровь уханье неясытей. Она знала о них только одно — в летнюю пору неясыти были самыми страшными врагами данктонских кротов. Они бесшумно появлялись из темных высей, выхватывая одну за одной кротовьи жизни. Стремительные, хищные, вооруженные ужасными крючковатыми когтями и клювом, совы казались кротам воплощением смерти. Одному или двум обитателям Данктона — одного из них Ребекка видела собственными глазами — чудом удалось бежать от этих крылатых страшилищ. Кто-то из старых кротов говорил, что прикосновение к такому кроту дарует счастье и удачу, но оробевшая Ребекка так и не отважилась на столь дерзкий поступок.
Два или три раза ее навещал Мандрейк. Каждый раз он делал вид, будто оказался в ее краях случайно и зашел к ней, что называется, невзначай. Задав ей несколько коротких вопросов, он исчезал так же внезапно, как и появлялся. Ребекка прекрасно понимала, что он присматривает за ней, и это было ей приятно.

Одним жарким июльским вечером, когда все лесные жуки и букашки предавались самозабвенному стрекотанию, она встретилась с Меккинсом, и он поведал ей о смерти Халвера и Биндля. Мандрейк отдал приказ не распространяться о происшедшем, но чем еще могут заниматься кроты жаркими летними днями, как не пересудами и разговорами? Скрыть подобное просто невозможно...
Меккинс чувствовал, что эта история бросает тень на весь Данктон, и потому старался отмалчиваться. Ребекка была такой юной и невинной, что он просто не мог рассказать ей о случившемся. Зачем втаптывать в грязь лесной анемон? Однако она вела себя так непринужденно и так верила каждому его слову, что он не мог солгать ей, когда Ребекка вдруг спросила, где она может найти старейшину Халвера.
Меккинс попытался выиграть время, задав встречный вопрос:
— А в чем дело?
В ответ Ребекка поведала ему о своей встрече с Халвером, пересказала историю Ребекки-Целительницы и упомянула имя Брекена, который жил где-то на склонах. Она хорошо запомнила ту необычайную горячность, с которой Халвер говорил о Брекене, призывая ее, юную кротиху, защищать и опекать его.
Пользуясь тем, что сейчас рядом с Ребеккой не было Мандрейка, Меккинс внимательно посмотрел на ее мордочку и вздрогнул от изумления — ему вдруг показалось, что от этой странной юной самочки исходит свет. Он хотел сказать, что ничего не знает ни о Халвере, ни о Брекене, что они, мол, скорее всего, так и сидят где-то на склонах, но под ее простодушным взглядом лгать было решительно невозможно. Меккинс слыл тонким дипломатом, знавшим, о чем следует и о чем не следует говорить, однако сейчас ситуация была совершенно особой, тем более что речь шла не о ком-нибудь, но именно о Халвере — достойнейшем из достойных. Ему вспомнился сильный, звучный голос этого странного Брекена, которого никто из них не знал и не видел, и слова ритуальной молитвы, что снова и снова всплывали в его сознании...

Милости благообразия...

Нет, Ребекке следовало сказать правду, какой бы страшной и горькой она ни была. Она смотрела на него счастливым взором, в движениях ее угадывалась радость жизни... Меккинс печально повесил хоботок... Ведь там, возле Камня, он был вместе с убийцами...
Меккинс понизил голос и стал рассказывать ей о событиях той страшной ночи. Он закончил его описанием того эффекта, который произвел на старейшин, находившихся на пути в Бэрроу-Вэйл, голос незнакомого крота, читавший молитву семи даров. «Милости... Милости...» — вновь зазвучало у него в голове.
— И что это был за крот? — тихо спросила Ребекка, совершенно потрясенная услышанным.
— Брекен, сын Буррхеда. Это был именно он.
Услышав имя Брекена, Ребекка превратилась в слух, боясь что-нибудь упустить. Меккинс стал рассказывать о том, как Мандрейк гнался за отважным юным кротом. Можно было подумать, что это — старинная легенда, а не рассказ о недавних событиях, так необычно все это звучало.
— Но кто он? — прошептала Ребекка еле слышно. — Кто он?
Меккинс повторил, что Брекен был сыном Буррхеда из потомства, принесенного Эспен весною, но Ребекка спрашивала совсем не об этом. Она вспомнила слова Халвера, говорившего о том, что с Брекеном его свела Ребекка-Целительница. Старик оказался прав — Брекен был единственным кротом, которому удалось утереть нос самому Мандрейку.
— Но это же не так! — воскликнул Меккинс. — Он был убит. Пытаясь скрыться от Мандрейка, он выбежал на край меловой осыпи и свалился вниз.
Лучи жаркого июльского солнца внезапно напитались холодом. Козявки, весело стрекотавшие до этой самой минуты, разом смолкли. Вечерний ветерок стих. В воздухе повис ужас.
Потрясенная Ребекка замолкла. Пока Меккинс говорил о том, как старейшины охотились за самым достойным кротом системы и как они убили его и Биндля, она оставалась спокойной. Но теперь, когда слуха ее достигла весть о смерти Брекена, спокойствию ее пришел конец — в припадке безумного гнева она напала на Меккинса так, словно он был воплощением зла. При этом из глаз ее градом катились слезы.
Меккинс, не ожидавший такого, стал отступать назад, хотя был гораздо крупнее и сильнее Ребекки и мог убить ее одним ударом. В конце концов гнев ее улегся, и она горько-горько заплакала.
— Сколько крови... — бормотала Ребекка сквозь слезы. — Он ненавидит кротов... ненавидит все живое... Я хотела показать ему свою любовь, но он не услышал меня...
Она тяжело вздохнула и выглянула из норы.
И тут, к крайнему изумлению Меккинса, потрясенного глубиной ее скорби, она вдруг рассмеялась.
— Ну конечно же... — сказала она с облегчением. — Брекен не мог погибнуть. Вот увидите... Такого случиться не могло...
Она посмотрела в глаза Меккинсу и спросила:
— Вы видели его труп?
Меккинс, у которого от столь неожиданной смены ее настроений голова шла кругом, вынужден был признать, что трупа Брекена он действительно не видел. Но разве возможно увидеть труп крота, свалившегося с обрыва?
— Нет, нет, — облегченно вздохнула Ребекка. — Он живой. Пусть бы он и был мертвым.
Сделав это загадочное замечание, Ребекка погрузилась в молчание. Меккинсу вдруг подумалось, что Данктоном овладевает повальное безумие.
«Вот так дела...— подумал он.— Похоже, я свихнулся...» Мысль эта пришла к нему в голову совсем не случайно — ни с того ни с сего он вдруг почувствовал странное облегчение, которое показалось бы ненормальным любому сколь-нибудь здравомыслящему кроту. После долгих томительных недель тягостного жалкого существования его тело вновь вернулось в широкий мир, в котором росли деревья и светило солнце, он вновь почувствовал под собой землю Данктона, которую так любил... «Кто же она?» — промелькнуло у него в голове.
Уверенность Ребекки передалась и ему, хотя поверить в то, что Брекен остался жив, было решительно невозможно. Одновременно с этим с Меккинсом произошла и другая метаморфоза — он и раньше-то с трудом сохранял лояльность по отношению к существующей власти, теперь же лишился ее полностью. Он чувствовал себя жителем Болотного Края, не больше и не меньше, — и этого с него было достаточно.
— Может, ты и права, — сказал Меккинс, поднявшись с земли, и дружелюбно потрепал ее по плечу.
Ребекка радостно рассмеялась. Июльский вечер вновь дышал теплом, исполнившись прежней благости. Жуки и козявки застрекотали громче, чем прежде.
— Будь осторожен, Меккинс, — прошептала Ребекка ему вдогонку, заметив, что он направился в сторону Болотного Края. Казалось, она поняла, что он принял какое-то важное решение, которое могло обернуться для него большими бедами.
Меккинс горестно вздохнул и ускорил шаг. Как ему хотелось остаться рядом с Ребеккой...

Конец июля и начало августа были отмечены праздностью и безделием. Самки, принесшие потомство весной, к этому времени уже расстались со своими детьми, отправившимися на поиски собственных нор и туннелей; самцы лишились прежней своей агрессивности. Кроты редко забредали в центр системы Ребекки — в этом смысле Меккинс был исключением, — однако они частенько появлялись на окраинах ее владений. Она проводила с ними массу времени, болтая и расспрашивая их о лесе и его тайнах.
Ее страстная любовь к растениям, возникшая еще весной, ничуть не угасла. Она с интересом выслушивала рассказы старых кротих о целебных свойствах некоторых растений, способных вылечивать любые болезни и залечивать любые раны. Раз за разом она слышала имя Целительницы Розы, которая, по слухам, жила где-то на пастбищах! Об этом всегда говорилось шепотом, что придавало образу Целительницы особую притягательность и таинственность. Ребекка, знавшая о Розе только понаслышке, привыкла относиться к ней с трепетом.
— Какая она? — спрашивала Ребекка раз за разом и всегда получала новый ответ, непохожий на все остальные.
— Самое чуткое существо на свете, — говорил один.
— Очень рассудительная,— отвечал другой.
— Роза? Знаешь, Ребекка... Если встретишься с ней, попроси рассказать какую-нибудь историю. Она это умеет.
Каждый крот видел в Розе что-то свое, и это тоже казалось необычным. Ребекке очень хотелось увидеться с Розой и расспросить ее о целебных травах.
Однако увидеться с Розой было непросто. Она появлялась где хотела и когда хотела. Роза не приходила — она появлялась. Появлялась и исчезала.
В начале августа Ребекка услышала обрывок старинной поэмы, который заинтриговал ее настолько, что она решила отправиться в Болотный Край. Естественно, речь в этом стихе шла о травах.

Когда отгорят белые звезды,
Когда лепестки их осыпятся,
Ступай за своей черемшой.

«Черемшой» назывался дикий чеснок, помогавший от многих недугов. Узнав, что она растет в самых темных и сырых местах Болотного Края, Ребекка стала подумывать о том, чтобы отправиться в эту малопривлекательную и неведомую ей часть системы. Встретившаяся ей старая кротиха сказала, что черемшу можно найти и. на лесной опушке, за которой начинались бескрайние пастбища. Именно туда и решила направиться Ребекка, страшно не любившая темные места.
Но не только желание найти черемшу выгнало ее из 'родной норы. Вот уже несколько дней она испытывала странное недомогание — она чувствовала себя несчастной и обездоленной, ей чего-то хотелось, но чего — она не понимала... Ею владело странное беспокойство. Поход за черемшой мог отвлечь Ребекку от необъяснимой, неведомой прежде тоски, объявшей ее душу, мог развеять мучительное беспокойство. В одну из ночей над лесом прошел сильный ливень. Утром весь лес был окутан белой дымкой, поднимавшейся от земли. С кустов ежевики то и дело срывались тяжелые холодные капли... Именно этим утром Ребекка и отправилась в путь.
Естественно, она не совсем понимала, что подразумевается под «белыми звездами», однако все остальное представлялось ей вполне осмысленным. «Ты узнаешь это место по аромату, — говорили ей. — Если только это можно назвать „ароматом"». Все это утро она рыскала по краю луга, выискивая «аромат», который не был бы ароматом.
Она спускалась все ниже и ниже, пробираясь между папоротниками и стеблями высоких летних трав. Увидев неведомо откуда взявшийся куст дикой жимолости, оплетенный зарослями ежевики, она остановилась и принюхалась. Запахи сменяли друг друга — крапива, дубовая кора, муравьи, коровьи лепешки, нежный аромат грибов — все, что угодно, только не запах черемши.
Впрочем, день выдался просто на диво, а здешний лес казался совершенно безопасным. Через час-другой Ребекка обнаружила теплую сухую нору, в которой уже давно никто не жил, и, забравшись в нее, задремала.
Вскоре она проснулась и погрузилась в ту особую и приятнейшую летнюю задумчивость, когда мысли неспешны, но удивительно чисты и четки. Она слышала птичье пение и негромкое жужжание мух и пчел, летавших над лесной опушкой. Ребекка пыталась понять, почему некоторые части леса кажутся безопаснее других, при этом ощущение мира и покоя исходит там и от земли, и от растений, и от живых существ. Она пыталась говорить на эту тему с другими кротами, но те явно не понимали, о чем идет речь.
Однако в такой день, как этот, другие кроты ее не заботили, как не заботило и то, найдет ли она дикий чеснок,— впечатлений хватало и без этого.
Где-то неподалеку скакал с места на место нетерпеливый черный дрозд, то и дело шумно разрывавший листву в поисках червячков и личинок. Ребекка набрела на пыльный маленький муравейник и слизнула с него пару муравьишек. На вкус они оказались настолько отвратительны, что она тут же их выплюнула.
— Ох,— довольно протянула она,— если бы все было вкусным, тогда бы не было ничего вкусного...
В тот же миг она ощутила сильный характерный запах, который не казался ей ни приятным, ни неприятным, при этом он обладал явной притягательностью. Ребекка страшно обрадовалась своему открытию и пошла на этот запах.
Вскоре ей пришлось остановиться — она услышала тихое кротовье пение, доносившееся именно из-за тех кустов, к которым она и направлялась. Нельзя сказать, что у этой песни была определенная мелодия, и все-таки она была мелодичной; она не имела слов, но слова в ней были. И еще, при всей своей простоте и незатейливости она поражала своей красотой.
Находись Ребекка в любом другом месте, она, не раздумывая ни минуты, отступила бы назад, ведь на нее могли напасть (правда, кроты, поющие песни, как правило, не очень агрессивны). Здесь же, в этой части леса, в этот августовский день, она чувствовала себя в полнейшей безопасности. Она деликатно поскребла лапами по земле, извещая о своем присутствии, и уверенно направилась к кустам.
Стоило Ребекке миновать их, как она увидела и певицу, и черемшу. Кротиха сидела возле зарослей высоких зеленых растений с длинными овальными листьями, клонившимися к земле. Судя по шерстке, она была совсем старой, глаза же ее светились таким счастьем, какого Ребекка отродясь не видывала. Время от времени она прерывала свою песню и принималась обнюхивать листья едва ли не с нежностью.
Присутствия Ребекки она, похоже, не замечала. Кротиха показалась Ребекке совсем малорослой, правда она могла казаться таковой на фоне окружавших ее высоких растений. Впрочем, в ее плечах и в плотном ладном теле чувствовалась особая сила, напомнившая Ребекке силу и крепость неброских, совершенно заурядных на вид корней дуба.
— Привет, милочка, — не оборачиваясь, приветствовала ее кротиха. — А я все думаю, когда же ты догадаешься подойти поближе, чтобы познакомиться со мною?
Ребекка хотела было шагнуть вперед, но старая кротиха подняла лапу, давая понять, что подойти к ней можно будет только после того, как она закончит заниматься черемшой.
— Постой пока там, где стоишь. Я хочу, чтобы черемша позволила мне взять у нее несколько листиков. Если ты подойдешь ко мне, дело пойдет куда медленнее.
Она пела еще некоторое время, то и дело касаясь стеблей стоявших перед нею растений и внимательно разглядывая их своими старыми глазами. Наконец она произнесла:
— Все в порядке. Еще немного, и они будут готовы.
После этого кротиха повернулась к Ребекке, которая никогда в жизни не видела таких добрых глаз и такой симпатичной мордочки.
— Так, значит, это и есть черемша? — воскликнула Ребекка, чувствуя, что она уже не в силах бороться с искушением подбежать к ближайшему растению и обнюхать его стебель и листья. Цветы черемши, которые к этому времени успели завять и подсохнуть, находились слишком высоко для того, чтобы она могла дотянуться до них, однако и снизу она чувствовала их сильный резкий запах. В тот же миг Ребекку поразило одно донельзя странное обстоятельство.
— Странное дело, — пробормотала она.— Чем дальше, тем они сильнее пахнут!
— Здесь нет ничего странного, — заметила кротиха, подойдя к Ребекке. — Так и должно быть. Если ты поймешь причину, ты овладеешь секретом, за который тебе будут благодарны многие и многие кроты.
Последняя фраза весьма озадачила Ребекку. Кротиха же тем временем спросила:
— И как же тебя зовут, милочка?
— Ребекка. Дочь Мандрейка.
— Мандрейка и Сары, верно? А меня, деточка, зовут Роза.
— Наконец-то! — воскликнула Ребекка. — Целительница Роза! Мне говорили, что вы знаете и о черемше, и обо всем прочем... Теперь и я смогу все это узнать!
Роза весело рассмеялась, Ребекка же стала задавать ей вопрос за вопросом, причем делала она это с таким энтузиазмом и напором, что старая кротиха выбрала место на солнышке и опустилась наземь, понимая, что Ребекка уймется не скоро.
Больше всего Ребекку интересовал тот маленький стишок, из которого она и узнала о черемше.
— Я не понимаю, что он означает, — говорила она. — Может быть, черемшу надо собирать на заре? Но в таком случае этим можно было бы заниматься в любое время года, а это наверняка не так.
— Почему ты так решила, милочка? — спросила Роза без тени иронии, даже не пытаясь скрыть свое удивление.
— Растения и такие травы, как черемша, можно собирать только в определенное время... Я говорю о времени года... Когда я смотрю на растения, я часто ловлю себя на мысли о том, что они еще не готовы... Я и сама этого не понимаю...
— От кого ты узнала об этом? — спросила Роза, моментально посерьезнев.
— Ни от кого... Моя мама Сара рассказывала мне о некоторых растениях... Я слышала о травах и от других кротов — они говорили об их названиях и целительных свойствах, читали стихи... Но никто не говорил мне о том, когда их нужно собирать. Я узнала все это от... от самих растений! — Последняя фраза далась Ребекке с известным трудом, — ей казалось, что она говорит о вещах самоочевидных. — Это ведь и так понятно, правда?
Роза склонила голову набок и испытующе посмотрела ей в глаза:
— Нет... Скорее, непонятно...
В этот миг мимо Розы проскакал все тот же досужий дрозд, сбивший старую кротиху с мысли. Ребекка вновь спросила:
— Но что же означает этот стишок? Роза рассмеялась:
— Речь идет о цветах, Ребекка. Когда они расцветают, они похожи на маленькие белые звездочки. Идем, я тебе их покажу...
Роза повела Ребекку к растению, росшему в тенистой части леса. Упавшая сверху дубовая ветка мешала его росту.
— Посмотри... — шепнула Роза, указав на тень под веткой.
Среди листиков черемши Ребекка увидела растение с бледно-зелеными листьями и белоснежными цветами с остроконечными лепестками. Несколько цветов уже пожухло, однако один или два цветка все еще источали сильный запах.
— Так обычно и бывает... Цветки уже превращаются в семена, и тут появляется один или два новых цветочка. Может, им не хватало солнца, может, сыграла роль какая-то неведомая случайность... Бывает и так, что отдельным цветам требуется для развития большее время... так же, как и некоторым кротам. Никогда и ни за что не срывай эти цветы, моя милая, — они совершенно особые. И дух у них особый.
Ребекка хотела было задать новый вопрос, но Роза уже отвернулась от нее и направилась к тому месту, где они сидели до этого. Проходя мимо крупных растений черемши, она ласково поглаживала их лапой. Тема была исчерпана.
— Ну что — поняла смысл стишка? — спросила Роза.
— Да, — ответила Ребекка без особого энтузиазма и тут же задала новый вопрос: — Звезды такие и есть?
Это был хороший вопрос. Каждый крот знал, что ясными ночами на небе загораются звезды, хотя ни один из них не видел их собственными глазами. Если это так, откуда кроты знают о звездах? Кто рассказал им о них?
Роза надолго задумалась. Вопрос этот вызвал у нее массу мыслей и чувств. За короткое время Ребекка успела произвести на нее очень сильное впечатление. Молодая кротиха понравилась Розе уже тогда, когда она стояла в нерешительности перед кустами, раздумывая над тем, стоит ли ей идти дальше. Но одно дело симпатия, и совсем другое — изумление. Роза испытывала именно изумление.
Она была целительницей уже много кротовьих лет, при этом жила то на лугах, то в Данктонском Лесу. Более всего на свете ее поражало чудо жизни. Дарованная свыше благодать порой позволяла Розе укреплять и поддерживать это чудо. Она приходила туда, где в ней нуждались, ведомая любовью и состраданием и ничего не требуя взамен за свои служение и помощь. Правда, иногда благодарные кроты приносили ей целебные травы, росшие возле их нор, или же рассказывали целительнице старинные истории и легенды, услышанные от родителей. Она любила рассказывать подобные истории и сама, особенно в тех случаях, когда в лес приходила весна, а слушателями ее были молодые кроты. Обычно к ним присоединялись и кроты постарше. Она взяла за правило не говорить одним кротам о других, не вспоминать в лугах о лесе и не рассказывать лесным обитателям о лугах. Знание такого рода принадлежало ей одной — она никогда не выдавала секретов тех кротов, которым ей доводилось оказывать помощь. Жизнь целителя достаточно одинока. Время брало свое. Постарев, Роза стала уставать — она всегда была опорой для других, самой же ей опереться было не на кого, и это чрезвычайно ее угнетало. Она презирала себя за подобное малодушие и взбадривала себя сушеными цветами желтой таволги, которые она собирала летом в окрестностях Болотного Края. «Ничто так не веселит душу крота, как таволга», — говорила она самой себе, однако известная меланхолия стала постоянным ее спутником.
На заре этого августовского дня Роза почувствовала странное возбуждение и беспокойство. Она покинула родную нору и отправилась в Данктонский Лес. Роза никогда не анализировала подобных импульсов — они имели собственную волю и цель, постигнуть которые кротам не дано. Обычно им сопутствовала и некая внешняя причина. Роза знала одно — если ей нужно куда-то отправиться, значит, кому-то потребовалась ее помощь. При этом она не знала, кто в ней нуждается, где находится этот крот и что именно с ним приключилось. В данном случае импульс этот неким странным образом был связан со сбором черемши, хотя она сделала необходимый запас этой травы еще в июне, когда у растения началась пора цветения. Впрочем, свежая черемша всегда лучше сушеной... Если уж внутренний голос говорит тебе: «Иди и собирай!», к нему следует прислушаться.
Роза нисколько не удивилась, встретившись с незнакомой кротихой, хотя в глубине души ожидала, что та будет нуждаться в ее помощи. Видимо, причина состояла в чем-то ином.
В довершение ко всему, судя по некоторым ее замечаниям, Ребекка знала о растениях намного больше, чем ей это казалось. Знание ее было чисто инстинктивным. Почувствовав это, Роза решила не углубляться в материи, неосознанно затронутые Ребеккой. Как объяснить, почему запах дикого чеснока кажется более сильным на расстоянии? Почему маленькие дозы целебного снадобья действуют сильнее, чем большие?
Объяснение же того, как растения «говорят» с Ребеккой, могло серьезно повлиять на работу ее органов чувств.
Роза давно поняла, что знание существенно отличается как от мудрости, так и от здравомыслия и часто стоит на пути и того и другого. Невинная мудрость дочери Сары и Мандрейка заставила ее умолкнуть. Она почувствовала собственное невежество, но это ее нисколько не задело. Из-за крайней усталости, преклонного возраста и постоянного одиночества она совершенно забыла о том, что каждому кроту — так же как и каждому растению — присущи свои определенные свойства. Ребекка, вне всяких сомнений, обладала множеством талантов, можно было только изумляться, как щедро одарил ее Камень.
Все эти мысли пришли в голову Розе, пока она размышляла над вопросом Ребекки о звездах. Она вздохнула, сожалея, что не обладает должным даром слова, который позволил бы ей ясно и внятно отвечать на подобные вопросы (надо заметить, что она обладала таковым даром в куда большей степени, чем все прочие кроты).
Роза вздохнула еще раз, думая, с чего ей лучше начать. Она обвела взглядом заросли черемши, колючий кустарник, темные листья, светлые небеса... Ей помог тихий шелест листвы высоко над головой.
— Ты можешь представить себе верхушку дерева? — спросила она у Ребекки.
— Конечно! — ответила Ребекка. — Ведь мы видим упавшие сверху ветви, на которых растут листья.
— А ты помнишь, когда увидела их впервые? — спросила Роза.
— Да... Какое я испытала тогда разочарование! — Ребекка замолчала, но, заметив, что Роза выразительно смотрит на нее, продолжила: — Я хотела сказать... Прежде чем увидеть, ты их себе... представляешь, не так ли? Корни у деревьев такие огромные, а их верхушки так шумят на ветру... Я даже думала, что деревья достают до самого неба, а верхушки у них больше, чем весь наш Данктонский Лес! Ну а потом мне показали настоящую верхушку дерева...
Роза добродушно рассмеялась. Некогда она испытала подобное же разочарование.
— Но послушай, милочка, верхушка — это ведь не просто веточки да листики. Скажи, ты видела шум ветра? Наверняка нет. А все ветви разом? Тоже нет. Существует масса вещей — и вещей крайне важных, — которых ты никогда не сможешь увидеть. Ты сможешь узнать о них как-то иначе. По одной верхушке трудно судить о всех верхушках. Цветы черемши похожи на звезды — всего лишь похожи, ты понимаешь? Глядя на них, ты можешь составить какое-то впечатление и о самих звездах.
— Но откуда кротам известно, как они выглядят? — настаивала на своем Ребекка. — Кто знает, может быть, их там вообще нет!
В этот миг Ребекку неожиданно озарило. Она вдруг совершенно ясно поняла, что Роза не сможет ответить на ее вопрос. Возможно, она заметила нежелание той говорить на эту тему или поняла, что Роза просто знает о существовании звезд, хотя никогда их не видела. В то же мгновение Ребекка поняла и нечто совершенно иное — на свете существовало много такого, о чём можно знать, но невозможно говорить. До последнего времени ей казалось, что она знает о верхушках деревьев едва ли не все, но ведь на деле это было совершенно не так! «Наверняка они именно такие, какими я представляла их в детстве!» — осенило ее внезапно. Роза знала, что звезды действительно существуют, при этом они могли выглядеть как угодно — это не имело никакого значения. Когда-нибудь это же знание могло прийти и к ней, Ребекке.
— Если б я могла ответить на твой вопрос! — воскликнула Роза. — Объяснить возможно далеко не все. Если, к примеру, ты станешь говорить другим кротам, что ты общаешься с растениями, они...
— Я пыталась говорить с ними об этом, — вздохнула Ребекка. — Они не понимают.
— То же самое можно отнести и ко многому другому. Если ты что-то узнала, ты это знаешь, но сообщить знание разговорами о нем просто невозможно! Если некоему кроту или кротихе и суждено приобрести определенные знания, нет смысла ускорять этот процесс — все произойдет лишь тогда, когда произойдет,— не раньше и не позже! Мы можем разве что ободрять друг друга!
Ребекке нравилось разговаривать с Розой еще и потому, что та говорила с ней как с равной. С ней она не чувствовала себя незрелой молодицей и твердо стояла на всех своих четырех лапах.
— Теперь, — сказала Роза, — мне нужно закончить с черемшой. Сиди тихонько. Если хочешь, можешь слушать. Наверняка тебе захочется задать мне множество вопросов, но, пока я буду разговаривать с растениями, я тебе на них не отвечу.
Глаза Розы светились любовью. Она вновь забралась в заросли дикого чеснока и запела свою странную песнь. Голос ее звучал то громче, то тише, то дальше, то ближе, обволакивая стебли и листья черемши подобно утренней дымке, которая бывает в начале июня.
Ребекка обратила внимание на то, что Роза обращается главным образом к двум или трем растениям. Они казались ей такими же, как и все остальные, но, видимо, это было не так. Они... находились не только здесь...

Дикий цвет, добрый цвет,
Радость для скорбящих.
Дикий цвет, добрый цвет,
Снадобье болящих.
Сладостью и силой
Одари всех хилых —
Листья для несчастных,
Стебель для унылых.

С этими словами Роза стала обрывать стебли тех растений, на которых было сконцентрировано ее внимание, при этом она нежно поглаживала лапой прочие части этих растений. Покончив с этим, она вернулась к тому месту, где ее поджидала Ребекка, и положила стебли на землю.
— Все, — сказала она, позевывая. — Ох, как я сегодня устала! — После этого она обратилась к Ребекке: — Растения нужно срывать вовремя, впрочем, ты, кажется, это уже знаешь...
Ребекка задумалась, вернее, попыталась собраться с мыслями, а Роза продолжала:
— И еще... Никогда не срывай лишнего. Чем меньше возьмешь, тем дальше пойдешь. И так во всем. Потому-то на расстоянии и запах кажется сильнее.
— Я не понимаю вас, — покачала головой Ребекка.— Только что вы говорили...
Роза вновь перебила ее на полуслове. Она громко рассмеялась и сказала:
— Ребекка, милочка, забудь слово «понимать» как можно скорее, и тогда ты «поймешь» все куда лучше! Я сама не понимаю ничегошеньки! И в то же самое время я, как ни глупо это звучит, в этом не нуждаюсь. Я знаю, что ты должна использовать все то, что у тебя есть, иначе ты многое потеряешь...
— Я опять ничего не понимаю, — вздохнула Ребекка, чувствуя, что так и не услышит ответов на свои вопросы. — О чем это вы?
— Вот о чем: собирать растения лучше всего тогда, когда они тебе для чего-то понадобились. В Данктоне есть некий крот или кротиха, которым нужна как я сама, так и эта черемша. Именно поэтому я сюда и пришла.
Время близилось к полудню, прогревшийся лесной воздух навевал сонливость. В это время года — в отличие от весны и раннего лета — птицы уже умолкали, лишь изредка слышались трели и посвистывание овсянки и зеленушки, доносившиеся откуда-то с лесной опушки. Где-то в вышине парил ворон, хриплый крик которого раздвигал лесные пределы, уходя в неведомые просторы и дали, исполненные летнего покоя и блаженства.
Трудно было представить, что в такой день кто-то может заболеть... Ребекка автоматически последовала за Розой, направившейся к лесной опушке, и неожиданно вспомнила, что все последние дни ею владело странное беспокойство.
— Роза?
— Да, милочка, в чем дело?
— Можно мне пойти с вами?
— Нет, моя хорошая, пока не стоит. Вот когда ты будешь к этому готова...
— Роза...
— Что, милочка?
— Но кто сейчас заболел?
В ее голосе прозвучали искренняя озабоченность и тревога — она живо представила себе страдающего крота, взывающего о помощи, и образ этот заставил ее сердце сжаться от жалости, ей казалось, что страдает она сама. Ребекка озадаченно посмотрела по сторонам, словно надеялась увидеть этого несчастного крота воочию.
— Не знаю...— тихо ответила Роза. — Сначала я слышу зов о помощи и только потом узнаю, что же случилось и кто меня зовет.
Ребекке вдруг стало тревожно, она внезапно с беспокойством ощутила близость и реальность чьих-то страданий. Чужая боль словно вела ее за собою... Но куда? Ребекка вновь обвела взглядом тихий лес, но увидела только поглощенных работой; муравьев и лениво жужжащих пчел и ос.
— Роза? — Она произнесла это имя так, словно звала на помощь. — Но что вы чувствуете, когда кому-то становится плохо? На что это похоже — на ветер, влекущий тебя за собою, на туннель, вбирающий тебя в свои глубины, или на уносящий тебя вихрь? Ответьте мне, Роза.
Роза внезапно почувствовала облегчение, какое случается испытывать, когда возвращаешься в свою теплую, уютную нору, где тебя никто не тронет, где можно спать сколько угодно. Она только раз слышала описание сострадательной любви, которая и заставляет целителя — каким бы усталым он ни был — покидать свою нору и отправляться на поиски несчастных больных кротов. В прошлый раз ей говорила о такой любви старая-престарая кротиха, которая и научила ее целительству. За эти долгие одинокие годы она успела забыть о том, что кротовий голос может быть таким мягким и теплым.
С того самого момента, когда Роза почувствовала приближение Ребекки, овеянной ароматом доброты и юности, ей казалось — пусть она и боялась в это поверить, — что она встретилась со своей преемницей. Все, о чем говорила ей Ребекка, указывало, что инстинкт не подвел ее, но она все еще боялась ошибиться, боялась принять желаемое за действительное: собственную надежду — за волеизъявление Камня. Теперь же, когда Ребекка описала ей тот импульс, что заставляет целителя отправляться к больному, она знала, что перед ней действительно целительница.
— Да, — ответила Роза. — Этот импульс именно таков, Ребекка. Таким же он будет и впредь.
Если бы она могла оградить это юное создание от боли и страданий, которые сопутствуют превращению крота в целителя... Впрочем, она давным-давно поняла: существуют такие вещи, которые от кротов не зависят. Кротовья свобода состоит единственно в том, что он может обратиться мордочкой к Камню, и это позволит ему познать истину тьмы и света.
— Раз так, — сказала Ребекка без тени сомнения, — значит, крота этого зовут Брекен. Вы найдете его в Древней Системе... Он был другом Халвера, когда Халвер... Халвер... просил меня заботиться о нем, правда я никогда не видела Брекена...— Ребекка посмотрела на юг, в сторону Древней Системы, и, повернувшись к той части леса, где находился ее дом, продолжила, но теперь уже куда медленнее: — Халвер просил меня помочь Брекену... но, может быть, достаточно и того, что я называю вам его имя... Меккинс говорил, что Брекен погиб, но я уверена, он ошибся. По-моему, вначале он чувствовал себя совсем неплохо, теперь же с ним что-то не так... Я испытываю какое-то странное беспокойство уже несколько дней, но причина его до последнего времени оставалась мне неведомой... Именно поэтому я и пришла сюда.
Она замолчала. Роза покачала головой, поразившись силе и глубине чувств своей новой знакомой.
— Я позабочусь о нем, милочка... Не волнуйся — все будет в порядке...
— Но кто он, Роза? Что в нем особенного?
Роза покачала головой — ответить на этот вопрос она не могла. Она понимала, что и сама Ребекка являет собой нечто в высшей степени особенное, хотя об этом не знала ни сама юная кротиха, ни кроты, жившие в Данктонском Лесу. Ее пылкая невинность, открытость и добросердечие не могли не очаровать старую целительницу.
— Предоставь Брекена мне. Я о нем позабочусь, можешь не сомневаться. — Роза нежно ткнулась рыльцем в шею Ребекки.— Хорошая ты моя...
Взяв в зубы черемшу, она направилась к лесной опушке, решив вдоль нее подняться к Древней Системе.

@темы: Летнее солнцестояние, книги